[indent] Сон приходит к тем, кто его чем-то заслужил. Лили Векслер он навещает редко и без всякого удовольствия, как троюродный дядюшка, который заглядывает раз в три года из вежливости, убеждается, что ты все еще жива, и уезжает с чувством глубоко исполненного долга. Поэтому в начале третьего ночи, когда весь Сильвер Хилл спит под своим тонким кашемировым одеялом благополучия, Лили бродит по коридору в казенных тапочках без задников и в собственном свитере — единственной вещи, которую ей позволили оставить, потому что на нем нет ни завязок, ни молнии, ни пряжки, ни единого предмета, которым любой порядочный человек при желании мог бы навредить себе. Свитер она любит отдельной, нежной любовью. Рукава к него длинные, до середины ладони. В этом сезоне длинные рукава — ее личная маленькая мода, и в то, что они так удобно прикрывают, Лили предпочитает не заглядывать.

[indent] Она здесь уже в третий раз, и это, если подумать, почти смешно. В первый раз было страшно. Во второй — стыдно. В третий это уже похоже на возвращение в загородный клуб, где тебя помнят по имени: медсестра на посту кивает ей, как постоянному гостю дорогого отеля, санитары носят уютные кардиганы (у них тут все поголовно в уютных кардиганах, будто это входит в стоимость полного пансиона), а за панорамными окнами дремлют вековые дубы, подстриженный газон и вся эта Новая Англия, разлитая, как соус, поверх обыкновенно честной тюрьмы.

[indent] Где-то там, за дубами, в далеком отсюда Нью-Йорке, ее автоответчик тихо захлебывается сообщениями. Агент совершил три звонка за один день, она почти слышит его голос сквозь границы штата Коннектикут. Издательство ждет вторую книгу. Первая разошлась так, что в воскресном приложении к газете Лили назвали "голосом поколения, которому нет и двадцати пяти". Голос поколения сегодня утром в столовой не сумел донести до рта ложку овсянки: руки после терапии дрожат так, будто кто-то пропустил сквозь них слабый ток и поленился выключить рубильник. Романы о чужой прекрасной жизни она теперь могла бы разве что диктовать вслух.

[indent] Именно из-за рук, из-за того, что уснуть все равно нельзя, а лежать и смотреть, как они трясутся на одеяле, невыносимо, — Лили и выходит ночью на охоту. Но отнюдь не за сном. За сигаретой, которой у нее нет, и за поводом не отвлечься, которого у нее тоже нет.
[indent] Повод обнаруживается сам, в дальнем конце коридора, у таксофона.

[indent] Его лицо ей было смутно знакомо. Тот самый парень. Утром она видела его в столовой, такого растрепанного, с лицом человека, которого только что вытащили с того света и еще не решили, что с ним делать дальше. Кто-то шепнул, что это Рэй Холлер, и Лили сделала вид, что имя ей о чем-то говорит. Да просто у неё очень плохая память на имена.

[indent] Сейчас Рэй висит на трубке, как утопающий на спасательном круге, и умоляет некоего Слая привезти ему гитару — шепотом, который громче любого крика, оглядываясь через плечо каждые три секунды, словно за спиной у него не пустой коридор, а расстрельная команда. Лили наблюдает из тени с профессиональным, почти нежным интересом. Так драматург смотрит чужую пьесу, прикидывая про себя, что бы он отсюда вырезал. Отсюда хорошо видно: гитару ему не привезут. Струны в этом доме под таким же строгим запретом, как и все, чем человек при должном упорстве способен навредить себе.

[indent] Рэй кричит, трубка не соглашается ему сдаться. Он вслушивается в короткие гудки еще секунду, прижавшись лбом к холодной стене, а потом швыряет пластик на рычаг с такой ненавистью, будто именно она причина всех его бед. Лили решает, что это ее выход. Рэй резко оборачивается и едва не впечатывается в нее, замерев в паре дюймов, так близко, что она чувствует запах больничного мыла и чужого отчаяния. В его глазах — загнанность и злость. В ее — только спокойное любопытство коллекционера, наткнувшегося на редкий экземпляр. Её немного покачивает от препаратов.

[indent] — Здесь запрещено ровно то, что делает жизнь жизнью. Тут вообще не любят ничего натянутого — ни нервов, ни струн. — Лили чуть склоняет голову набок, и в уголках губ дрожит что-то похожее на улыбку. — Но я могу достать тебе гитару. Настоящую.

[indent] Пауза. Будет ли продолжение? Ах, да. Конечно.

[indent] — Если ты достанешь мне сигареты.

[indent] Утро началось так хорошо, как Нелл уже давно себя не ощущала. И, может быть, именно поэтому лес потом ощущался так остро.
[indent] Это утро началось с тепла рядом, ленивой утренней тишины, что бывает только после ночи, которую не хочется ни с чем сравнивать и о которой не тянет говорить вслух, чтобы не спугнуть. За окном едва серело, а Нелл лежала, слушая ровное дыхание Джо, и думала о том, что забыла, каково это — просыпаться не одной, чувствовать крепкое плечо под щекой и не торопить утро. Позднее они делили кофе на двоих, Барр сидел у неё на кухне, обхватив кружку широкими ладонями, такой взъерошенный и домашний, говоря что-то про завтрашнюю погоду, а Нелл смотрела на него и ловила себя на непривычной, тихой мысли, что, может быть, всё-таки не поздно попробовать снова жить. Когда телефон коротко дёрнулся на столе, лицо обдало леденящим предчувствием от того, как изменился мужчина в лице, по тому, как выпрямилась его спина, как ушла из глаз эта разморённая, утренняя теплота...
[indent] Пропали люди, семья, двое суток как. Волонтеров собирали на поиски.
[indent] Нелл вызвалась составить компанию поисковому отряду, она чувствовала, будто внутри что-то давно ждало этой минуты. Она могла оказать поддержку, хотя прекрасно понимала, насколько психологически сложно могут даться поиски семьи, пропавшей 2 дня назад. С каждой упущенной минутой шансов найти их живыми становилось все меньше.
[indent] Теперь от приятной атмосферы утра остался только термос крепкого кофе на дне рюкзака, да странная память тепла в ладонях, которое лес выпивал из неё час за часом, методично и равнодушно.
[indent] Дорога давалась тяжелее, чем каждый позволял себе признать вслух. Рельеф был понятен: ели и разлапистые тсуги, пружинящая под подошвой хвоя, знакомая до последней жилки сырость — всё эти тропы не вызывали у группы опасений. Тяжело было иначе. Земля исподволь забирала вверх, буреломы заставляли крюками обходить завалы, под ногой то и дело чавкала заводь, и к третьему часу мышцы наливались той честной, заработанной усталостью, которая тихо напоминает: каждый из них состоял из мышц, плоти и крови. Они сделали один короткий привал и снова пошли гуськом за широкой спиной Йена.
[indent] Раньше Прескотт любила эти леса. Раньше — когда Грег ещё был крепок и здоров, когда болезнь ещё не переселилась в дом незваным жильцом, — они собирались компанией друзей, вешали на плечи рюкзаки с палатками, и лес был щедрым, светлым, полным чужого смеха у костра и запаха жарящейся рыбы. Тогда идти в чащу означало идти навстречу приятному путешествию. Теперь Нелл шла в неё не за радостью, а за чужой бедой, и всё вокруг ощущалось иначе, будто у самого воздуха сменился состав: в нём висела молчаливая безысходность, тонкая и вездесущая, как та морось, что не столько мочила одежду, сколько поднимала вокруг сырую, глухую завесу.
[indent] И чем дальше они уходили, тем настойчивее думалось о тех, кого искали. Спенсер и Кловер не были безрассудными новичками, это были люди, знавшие эти места, читавшие погоду и рельеф лучше многих; и всё-таки что-то согнало их с разбитого на отдых места. Нелл видела то короткое видео ещё в гостиной у Куперов: качнувшуюся камеру, метнувшуюся между стволов тень и тягучий, ни на что не похожий звук. Больше всего думалось о детях. Шани десять, Дастину восемь — возраст, когда лес ещё кажется приключением, а темнота под кронами — просто темнотой. Двое суток. Они точно обезвожены, напуганы и очень устали. Они где-то там, в стынущей черноте, и Нелл гнала от себя простую, холодную арифметику того, сколько человек может выдержать в эту сырость и этот холод.
[indent] Джо, будто уловив её нерадостные мысли, шёл рядом. Он был не из тех, кто заполняет тишину словами, но в какой-то момент, когда она оступилась на скользком корне, его рука мягко поймала её под локоть, придержав, и он коротко, одними глазами, спросил: как ты? Нелл качнула головой — мол, в порядке, — и от этой малости дышать стало ровнее. Она поймала себя на том, что то и дело ищет его глазами, и заставила перестать. Не время. Женщина переключилась на детали, которые могла рассказать ей тропа, по которой держали путь пропавшие.
[indent] Отряд подобрался хороший. Парнишку Морганов она знала мельком, он был из большой дружной семьи, приятный и вежливый, из тех, что помогают отцу; сейчас он двигался собранно, экономно, будто привык доверять только тому, что можно рассчитать. Девушку-парамедика, Оливию, видела впервые — молодая, крепкая, с цепкой внимательностью, какая вырабатывается у людей, что приезжают туда, где уже стряслось непоправимое.
[indent] Но было кое-что, что никак не давало Нелл покоя.
[indent] Часа три назад, когда лес сомкнулся окончательно плотно вокруг, женщина услышала далёкий, детский смех, и в ней глупо, коротко вспыхнула надежда, ведь детский смех означал бы, что кто-то жив. Но чем дольше она вслушивалась, тем холоднее делалось под рёбрами: смех шёл не с одной стороны, а будто отовсюду разом, перебегал между стволами и звучал как-то неправильно — не единой волной, как смеются живые, а рвано, отрывисто, отдельными «ха», «ха», выложенными в ряд, словно кто-то не смеялся, а собирал смех по частям, не понимая толком, из чего тот состоит. Поравнявшийся Оливер обронил, что лисы кричат почти по-детски. Он улыбнулся ей — искренне, ободряюще, — и, наверное, ждал, что она улыбнётся в ответ. Нелл не стала его разубеждать. Только кивнула, потому что он был прав, лисы действительно кричат, и потому что спорить в лесу о звуках — последнее дело. Но Нелл слишком много лет прожила в этих краях, чтобы спутать. То, что она слышала, не рождалось в звериной глотке. Это было похоже на голос — старательно притворявшийся человеческим.
[indent] Йен сказал, что придётся разделиться на две группы. Нелл затянула лямки рюкзака, тронула висящий на шее свисток и обвела взглядом остальных, стоящих в стынущих сумерках. Темнота меняла лес, подобно тому, как меняется знакомое лицо, когда с него сходит выражение. Днём тени были тенями, звуки звуками, у каждого шороха находилось имя. Ночью имена переставали держаться за вещи. Ночью всё, что днём осторожно притворялось лисой, могло позволить себе не притворяться вовсе.
[indent] — Темнеет быстро, — проговорила она негромко, ни к кому отдельно и ко всем разом. — Надо решать, кто с кем идёт.
[indent] И осталась ждать, чью тень темнота качнёт первой.

[indent] Смена Ананды закончилась сорок минут назад, но Мэйбл слегла с ротавирусом, и Роудс осталась, ведь у нее не было семьи и детей, к которым нужно было торопиться домой. Она держит планшет с картой на согнутой руке, отдёргивает штору на колёсиках — та едет со скрежетом, а Ананда  поднимает глаза.
[indent] На кушетке сидит незнакомец, который был ей уже не так уж и незнаком.
[indent] Секунда. В голове у Ананды звенящая, стерильная пустота, как в операционной перед первым разрезом. Она подмечает все: рассечение лба по краю линии роста волос, слева, сантиметра три-четыре, кровь запеклась в брови. Куртка лежит рядом с бедром. Треснувший телефон молчит экраном вверх.
[indent] — А обещал убраться до заката, — говорит Ананда и заходит внутрь, задёргивая задёргивает за собой штору.

[indent] ...Она ушла на рассвете, как раз когда небо над Хоукинсом только начинало разжижаться, теряя черноту, становясь сначала грязно-серым, потом сизым, и Ананда одевалась в этой сизой полутьме молча, наощупь находя свитер на полу у кровати, а джинсы на стуле, куда сама же их и швырнула. Он спал на животе, лицом в подушку, одна рука свисала с матраса. Ей было хорошо этой ночью. Вот что она таскала с собой всю дорогу домой, как камень в ботинке: тело гудело низким, довольным гулом, как трансформаторная будка, и Ананда шла по пустой парковке мотеля и ловила себя на том, что не хочет думать ни о чём. Просто идти и не думать. С тумбочки она вытянула одну сигарету из его пачки Мальборо, с которой её вчера чуть не снесло, и прикурила уже в такси, опустив стекло и подставив лицо холодному воздуху. Свои дешёвые ментоловые сигареты она оставила лежать на подушке рядом с его головой. На этом была поставлена точка в её приключении. Как она думала.

[indent] Роудс кладёт планшет на стол, не глядя, чуть в сторону и подтягивает ногой круглый табурет на колёсиках, тот противно взвизгивает по линолеуму. Садится, достаёт из шкафчика лоток, распечатывает стерильный набор, надрывая бумагу от угла, — иглодержатель, пинцет, ножницы, всё звякает о металл, и этот звон в тесной смотровой кажется оглушительно громким. Ампула. Шприц. Пятимиллилитровый. Ананда набирает лидокаин, выдавливает воздух, и в неоновом свете на конце иглы дрожит крохотная капля. Перчатки натягивает последними, латекс щёлкает о запястье.
[indent] Она пододвигается ближе, и нос улавливает знакомый запах. Черт побери.
[indent] — Наклони голову немного назад, — она разворачивает лампу на гибкой ножке, и мужчина щурится, отворачиваясь, она пальцами в перчатке возвращает его подбородок обратно. Спокойно. Твёрдо. Она проворачивает этот трюк по сотне раз на смену.
[indent] На секунду в памяти вспыхивает фрагмент прошлого. Он провел пальцем по её шраму. Она моргнула, возвращаясь в смотровую.
[indent] — Будет щипать, — предупреждает за секунду до укола и вводит анестетик по краю раны короткими порциями, отслеживая, как ткань бледнеет и вздувается. Он не дёргается. Она промывает рассечение физраствором, убирает марлей запёкшуюся кровь с брови и виска, мужчина всё это время молчит, и молчание у него какое-то плотное, будто он не молчит, а что-то держит внутри.
[indent] — Тошнит? В глазах двоится?

[indent] Ананда ждёт три секунды и, не дождавшись, наклоняется ближе. Игла входит в кожу с тихим, ни на что не похожим сопротивлением, которое женщина знает лучше собственного отражения в зеркале. Захват. Протяжка. Узел. Ножницы. Она шьёт мелко и часто, так, чтобы шрам потом ушёл под волосы и не портил ему лоб, хотя какая ей, к чёрту, разница, как будет выглядеть его лоб. Она просто хорошо делает свою работу. Захват, протяжка, узел, и его дыхание касается её щеки, от него всё ещё пахнет табаком и, кажется, немного тем дрянным виски, и Ананда думает, что ей ничего не стоит сейчас откинуться, встать и уйти, попросив другую медсестру доделать.

[indent] На кушетке рядом вспыхивает треснувший экран. Ананда не поворачивает головы, только глазами вглядывается в паутину трещин, где виднеется короткое женское имя и три пропущенных. Ананда возвращается к работе и чувствует, как внутри у неё ничего не происходит. Совсем ничего. Пусто и ровно, как в поле. Она обрезает последний узел, отводит ножницы, критически оглядывает шов.

[indent] — Готово. Мыть не раньше, чем через сутки. Швы снимут через десять дней. — Она стягивает перчатки, вывернув наизнанку, бросает в жёлтый бак с крышкой на педали, педаль щёлкает, крышка глухо хлопает. Стягивает и планшет со стола, чтобы вписать назначения. Её взгляд натыкается на первую строку карты. Раньше он был просто мужчиной из бара и мотеля, мужчиной без имени и без прошлого, приезжим с загаром, который обещал испариться до заката и увезти с собой эту ночь так далеко, чтобы она не догнала Ананду никогда. Теперь она знает его группу крови, дату рождения и имя.

[indent] Что-то знакомое. Что-то очень знакомое пытается выбраться из-под подкорки, из школьных лет, из чужих разговоров вполголоса за спиной, из того общего гула, которым Хоукинс гудит десятилетиями об одном и том же, не давая ничему остыть. Роудс не может ухватить, только чувствует, как в затылке холодеет.
[indent] Она поднимает голову.
[indent] — Никуда ты сегодня не уедешь, Уокер Кэлхун, — выносит вердикт, — у тебя сотрясение. И, помедлив: — Тебя ждёт кто-нибудь в этом городе?

[indent] Улица встретила их зимним покоем, какой случается поздним вечером после тяжелого дня и гололёда, когда город, весь день чертыхавшийся на скользкие дороги, наконец выдыхает и замирает. Снег лежал по обочинам аккуратными хлопьями, тротуары были расчищены до серого асфальта, машины ползли мимо медленно, крадучись, точно и они усвоили сегодняшний урок. Диана шла рядом с Мишей, чуть отставая на полшага, слушая, как под их ногами хрустит подмёрзшая корка, и это был единственный звук на двоих, потому что говорить она пока не могла. Её всё ещё потряхивало изнутри запоздалой дрожью, которая приходит, когда опасность миновала, а тело ещё не поверило и продолжает жечь уже никому не нужный адреналин.
[indent] Они шли близко, ближе, чем ходят просто знакомые, и руки, опущенные вдоль тел, время от времени соприкасались друг с другом тыльной стороной ладони, костяшками пальцев, краем рукава, — так коротко, вскользь, будто случайно. Диана каждый раз чувствовала это касание всей кожей, как маленький разряд, и не отстранялась, и он не отстранялся, и в этом молчаливом непроисходящем что-то происходило. А они молчали. Диана ловила себя на том, что ей хорошо просто оттого, что он рядом. Что можно скосить глаза и увидеть его плечо, его профиль, облачко пара от дыхания. Что можно идти вот так, чувствуя его присутствие всем боком и ни о чём не думать. Это было почти невыносимо — насколько ей было хорошо.
[indent] «Я никуда не денусь».
[indent] Он сказал это там, у стойки, так легко и дежурно, со своей привычной улыбкой, которой отмахивался от всего слишком серьёзного, будто отмахиваясь от назойливой мухи. Сказал и пошёл сдавать документы, и наверняка уже забыл. А фраза догнала Янчар только сейчас, на третьем или четвёртом десятке шагов, догнала и встала поперёк горла, потому что это было ровно то, во что Диана разучилась верить. Люди всегда куда-нибудь девались. Уходили, менялись, оборачивались чужими, забирали тебя по кусочку, а потом исчезали, оставив вместо себя пустоту размером с прежнюю тебя. «Я никуда не денусь» — так не бывает. Так могут обещать и не сдерживать обещание. Это то за это потом приходится платить, и цена всегда выше, чем кажется вначале.
[indent] Она открыла рот, закрыла. Снова открыла. Слова копошились где-то в груди, тяжёлые, неповоротливые, и каждое цеплялось за соседнее, не желая выходить первым.
[indent] — Ты правда никуда не денешься? — что именно Диана вкладывала в сей вопрос? И насколько он соответствовал тому смыслу, который вкладывал в него каждый.
[indent] — Я съехала не потому, что мне стало плохо,— продолжила она, глядя перед собой, на расчищенную полосу тротуара, потому что смотреть на Соколова было выше её сил. — Как раз наоборот. Потому что стало слишком хорошо. И потому что я и так задержалась у тебя непозволительно долго, на птичьих правах, как гостья, которая давно должна была уйти и всё не уходила, — пар от её дыхания таял в морозном воздухе, и она следила за ним краем глаза, будто там было записано, что говорить дальше. — А ещё потому, что помнила, что ты сказал мне той ночью после спасения мальца с его горемычным щенком. Что я бросаюсь в омут с головой, бегу из одной беды прямиком в другую и толком тебя не знаю. Эта мысль проросла во мне, я думала, что ты, наверное, прав, и надо остановиться, отойти на шаг, не кидаться в этот омут снова. Действительно, так и есть. Никакого омута. — Их руки снова соприкоснулись, и Диана на этот раз не отняла своей. — С Максом... — имя далось трудно, будто она вынимала из горла что-то с зазубринами. Она помолчала, собираясь с силами, и следующее вышло тише, тяжелее остального, каждое слово оплаченное: — Я долго не могла назвать это своим именем. Всё думала, ну характеры, ну не сошлись, ну сама виновата, где-то недоглядела, где-то была неправа. Мне казалось, такое случается с кем угодно, я умная, я взрослая, я бы заметила. А оказалось — это были абьюзивные отношения. Вот. Впервые вслух говорю, — она коротко, невесело усмехнулась, будто сама не веря, что произнесла это и сопроводила признание разведенными в сторону руками. 
[indent] Их руки снова соприкоснулись, и Диана на этот раз не отняла своей.
[indent] — Я совершенно разучилась доверять. Смотрю на человека, даже на такого, который ни разу, ни единого раза не дал мне повода, — и всё равно жду подвоха, второе дно, готовлюсь платить по счёту. И мне страшно, потому что я не знаю, могу ли я тебе доверять. Разум приводит много доводов, а внутри все сломано. Вероятно требуется время, чтобы все починить, разобрать по кусочкам, склеить обратно. — Янчар перевела дыхание коротким, рваным вдохом. — Вот я и убежала. Собрала коробки, придумала кучу взрослых доводов, сняла эту квартиру с окнами на парковку. И всю неделю там не могла дышать. Оказалось, чем правильнее я всё сделала, тем сильнее скучала по тебе. Так сильно, что от одного твоего сообщения про планшет всё внутри перевернулось.
[indent] Тротуар впереди уходил в мягкий свет фонарей, а Диана вдруг остановилась. Просто встала посреди этой тихой заснеженной улицы, повернулась к Мише лицом, впервые за всю дорогу подняв на него глаза. Щёки у неё горели, и не только от мороза.
[indent] — Я никогда этого не делала, — проговорила она, и голос дрогнул, но она его удержала. — Не признавалась парню в симпатии первая. Всегда ждала, какого-то первого шага, а сейчас хочу сделать его сама, — она сглотнула, и последнее вышло совсем тихо, почти шёпотом, но отчётливо, каждое слово по отдельности: — Ты мне очень нравишься, Миша Соколов. Очень.
[indent] Признание сорвалось с губ, слова были сказаны, отпущены в этот морозный воздух между ними, и забрать их назад стало невозможно. Диана стояла перед ним, распахнутая настежь, с руками, которые она вынула из карманов и не знала, куда деть, и чувствовала себя так, будто только что шагнула с обрыва в темноту, не зная, вода там внизу или камни. Прыжок был совершён. Оставалось лишь ждать как долго будет падение и чем оно кончится. У Миши была сотня причин развернуть все её слова и свести их к нулю. Но Диана чувствовала... она чувствовала, что её чувства должны быть взаимны. Она ошибалась?

[indent] Пока Кир печатает ответ, Луи решает отвлечься на душ. Её нет примерно 15 минут, но за это время успевает прийти целая пачка сообщений. Луи ловит одно сообщение за другим и открывает не по порядку, а по весу: сначала про кулон, потом про врача, потом фильмы, потом ужин. Разбирает их как слои.
«Твоё тело скорее всего помнит что-то, чего не помнит твоя память». Луи откладывает телефон на живот и лежит в темноте, глядя в трубы под потолком. Что-то в ней разжимается небольшой волной, подобно тому, как после долгой смены снимаешь узкую обувь и вдруг понимаешь, что весь день не чувствовала пальцев. Она не знала, что была так сжата. Только по этому расслаблению узнаёт, что была. Луи вновь перечитывает строчки. Каждая фраза оставляет ей место. Не давит, не тянет к нужному ответу, не превращает её в задачу для решения. Это её немного даже пугает, то, как непривычно это её телу. Потому что боль тело знает наизусть, знает, как втянуть плечи, задержать дыхание, не выдать лицо, знает точку между лопатками, куда всегда прилетает первое. А вот эту тёплую, ничего не требующую аккуратность, оно словно встречает впервые. Луи ловит себя на дикой мысли: если бы Кир сейчас надавил, она бы знала, как реагировать. Знала бы, куда сжаться. А тут нет. Тут просто открытое пространство, и она в нём стоит, как в первый раз узнавая, что такие пространства бывают.
Что за жизнь у меня была, думает она в темноту подвала, если аккуратный разговор со мной — для меня незнакомый язык?

Ты сейчас сказал очень важное. Про то, что тело помнит. Я это буквально чувствую, читая тебя. Иногда я задумываюсь, хочу ли знать, что именно со мной случилось. Мне...страшно.

Пальцы зависают над следующим ответом про врача. Кир не давит, оставляет ей выбор — и как раз потому, что он не давит, она может позволить себе не отмахнуться сразу. Луи думает честно.

У меня такое ощущение, что со мной впервые за очень долгое время говорят вот так — оставляя мне выбор. Мне это непривычно. Хорошо, но настолько непривычно, что даже немного не по себе. Как будто я вдруг поняла, что раньше со мной так не разговаривали, странные ощущения))
У меня есть определенное недоверие к врачам, но возможно стоит его как-то преодолеть, чтобы побольше узнать о своем состоянии. Спасибо, что поддерживаешь.

Дальше становится проще, и она благодарна за это простое после тяжёлой темы. Она отвечает про фильмы.

Из того, что за полгода посмотрела и правда зацепило: «Настоящий детектив», первый сезон. Смотрела запоем две ночи, не могла оторваться. Странно было — Луизиана на экране, я в Луизиане, туман, болото, всё такое узнаваемое, как будто откуда-то помню. «Твин Пикс» начала, но не смогла — страшно одной в подвале, честно скажу. Из старого — «Головокружение» Хичкока. Марвел, кажется, тоже пробовала. Коллега настояла. Посмотрела один какой-то, где парень в железном костюме шутит все два часа. Там вроде много частей, да? Я пока все не посмотрела.
Так что показывай свои любимые. Я с удовольствием посмотрю с тобой что-то новенькое, ведь для меня почти все новенькое))
А вот с едой у меня опыта больше, чем с фильмами!
Пробовала гамбо в кафе через квартал — нормально, но народ носится с ним как со святыней, я чего-то не догоняю. Ходила один раз на суши со сменщицей, ела впервые в жизни, а с палочками не запуталась — снова та странная штука, откуда я это умею. Пасту заказывала домой, с мидиями в белом вине — было хорошо. Из плохого — вьетнамская кухня, поняла на третьей ложке, что не моё. Еще я поняла, что не переношу имбирь. Ну а так судя по всему всеядная.
Так что итальянское — да, с удовольствием. Или веди туда, куда сам любишь. Я тебе доверяю.
Про шоколадное мороженое — записала в шантажный список 🙂

Луи прячет телефон под подушку, будто это его как-то остудит. Не остужает. В подвале душно, в груди тепло, за окном подвала кто-то проходит мимо её окна, его стекло на уровне тротуара. Сегодняшний вечер можно записать в копилку лучших, что у неё случались.

Jennifer Leah Dunmore
^{▬▬▬▬▬} ДЖЕННИФЕР ДАНМОР ^{▬▬▬▬▬}
42 года, https://pulseofny.rusff.me/viewtopic.ph … 8#p171960, #4

Kelly Reilly

навыки♦ Общая хирургия — самый ценный набор навыков в новом мире: Дженнифер умеет резать почти всё, а чему не училась, доучивается на ходу. Двадцать лет практики, из них последние годы в условиях, где нет ни аппаратуры, ни узких специалистов, ни второго шанса.
♦ Полевая хирургия и травматология: огнестрел, ножевые, переломы, осколки после каждой стычки с рейдерами. Умеет оперировать при плохом свете, без анестезии, с тем, что есть под рукой.
♦ Экстренная ампутация — её главное ремесло в ЗА. Двадцать минут от укуса до смерти: жгут в первую минуту, ампутация не позже пятой. Решает за десять секунд то, что решать нельзя: успеем или нет.
♦ Смежное, накопленное за два года посреди эпидемии: принять роды, вправить вывих, распознать сепсис, отличить хворь от заражения. Организация медицинского отсека, сортировка, ведение учёта и т.д.
♦ Из бытового: выросла в шахтёрском городке, руки помнят простую работу. Не боец, но за два года на ферме научилась не паниковать при виде мёртвых и держать себя в руках там, где другие ломаются.

о персонажеДо

Дженнифер родом из Данмора, штат Пенсильвания. Угольный городок под Скрэнтоном, где три поколения одной фамилии обычно лежат на одном кладбище, а самое высокое здание в округе — костёл. Оттуда не уезжают. Дженнифер уехала.

Долгое время у неё не было ничего, кроме хирургии, и её это устраивало. Хирургия была всем: она в ней жила, ела на бегу, спала в ординаторской, знала операционные лучше собственной квартиры, в которой почти не бывала. Праздники, чужие свадьбы, отношения, которые не пережили первого же ночного вызова, — всё это происходило где-то на периферии, пока она стояла у стола. Она была из тех, про кого говорят «замужем за работой», и говорила это про себя сама без всякой горечи. Ей нравилось быть лучшей. Ей нравилось, что от неё зависит, будет человек жить или нет. Другой жизни она себе не представляла и, честно говоря, не хотела.

А потом появился муж, как-то неожиданно, посреди всего этого, и почти сразу за ним появилась дочь Нора. Дженнифер и оглянуться не успела, как у неё вдруг стало то, чего она никогда не планировала: дом, в который надо возвращаться, и человек, который ждёт. Она не бросила операционную (не сумела бы), но впервые за много лет у неё было что-то ещё, кроме неё.

В тридцать семь она стала заведующей хирургическим отделением Пенсильванской больницы в Филадельфии — старейшей в стране. Девочка из шахтёрского городка, которая теперь оперировала под лепниной и подписывалась «доктор Данмор» чувствовала себя на вершине. Фамилию она носила свою, девичью, и в этом была своя тихая гордость: она сделала это имя сама, никто ей его не одалживал.

За карьеру ей, разумеется, завидовали. Всё остальное держалось на честном слове, но со стороны выглядело так, будто у Дженни Данмор есть всё сразу. Но в каждой красивой истории есть обратная сторона. Нора родилась с синдромом гипоплазии левых отделов сердца, и это значило три операции по расписанию, растянутые на годы. Первую малышка пережила в неделю от роду. Вторую — в полгода. Дженнифер знала статистику лучше любого родителя в приёмной и оттого не могла позволить себе надежду, которую позволяют себе другие. Она считала шансы вслух, ночами, лёжа без сна.

Третья операция была назначена, когда Норе исполнилось четыре. К столу Дженнифер не пустили — так не делают, мать не оперирует своего ребёнка, это записано в правилах, которые она сама когда-то одобряла. Она смотрела из галереи, как её собственный коллега делает всё правильно, шаг за шагом, безупречно. И проигрывает.
Обвинить его она не могла. Он не ошибся. Просто сердце было слишком маленьким, а мир — таким, каков он есть. И это оказалось хуже, чем если бы было кого винить.

Дальше всё сложилось быстро, на всё про всё ушло меньше двух лет. Развод пришел, как само собой разумеющееся, без сцен; муж сначала стал возвращаться домой позже неё, а потом перестал возвращаться вовсе. Про него Дженнифер теперь говорит скупо и коротко: были женаты, разошлись, где он сейчас и жив ли — она не знает и не ищет.

Потом появилась бутылка. Сначала вечером, потом днём, потом с утра, чтобы руки не дрожали к обходу. А руки — это была вся она. Однажды они дрогнули на операции. Не катастрофа: надрезанный не там сосуд, который вовремя заметил и зажал ассистент. Пациент выжил и по сей день не знает, как близко был к смерти от врачебной ошибке. Но заметили все, кому положено замечать. Дисциплинарную комиссию назначили на вторую неделю января 2023.

Комиссия так и не собралась. Мир кончился раньше.

Дженнифер до сих пор считает, что приговор ей не отменили, а просто отложили. И теперь она приводит его в исполнение сама, по одному шву за раз.

Выжила она позорно. В то утро она спала в машине на больничной парковке, потому что накануне была не в состоянии сесть за руль. Проснулась от криков сверху и от того, что дрожал бетон. Больница в первый час эпидемии — худшее место на земле: там больше всего людей, которым осталось совсем немного. Дженнифер этого не увидела. Она была пьяна, и потому осталась жива. Забавно. С этим осознанием она просыпается теперь каждое утро.

Между

Миротворцев она застала с самого начала, со всех тех дорог, на которых люди сбиваются в стаю просто чтобы дожить до утра. Два года она зашивала половину посёлка. Принимала роды, вправляла вывихи, вытаскивала осколки после каждой стычки с рейдерами, лечила то, что в прежней жизни лечили пятеро узких специалистов и аппарат за миллионы долларов. Общая хирургия в новом мире оказалась самым ценным навыком, какой только бывает.

Настоящим её ремеслом стало другое. Двадцать минут — вот сколько проходит от укуса до смерти. Жгут накладывают в первую минуту. Конечность отнимают не позже пятой. Это её работа. К ней бегут, волоча укушенного, и она за короткое время решает то, что решать нельзя: успеем или нет. Кисть — успеем. Нога выше колена — почти никогда. Плечо, шея, живот — нет, и тогда её дело не резать, а сесть рядом и держать за руку оставшиеся минуты. У самой двери лазарета у неё стоит отдельный стол без простыни, просто с ремнями и жгутом наготове. В посёлке его зовут «пятиминутка».

Всё это время рядом была Лидия, главный врач поселения. Лидия знала о Дженнифер всё: про бутылку, про Филадельфию, про Нору, про почти загубленного пациента и несостоявшуюся комиссию. Знала и всё равно пускала её к столу. Но на своих условиях: смотрела ей на руки, оставляя за собой право отстранить одним словом — и правом этим пользовалась. Два года Дженнифер держалась чужим контролем. Кто-то снаружи решал, годна ли она сегодня, и это снимало с неё самый страшный вопрос.

В ночь на двадцать девятое июля прошлого года на посёлок пошли диверсией. Лидия погибла, а Дженн стояла в двух шагах — самый квалифицированный человек в радиусе ста миль, с двумя здоровыми руками, — и не могла сделать ровным счётом ничего. С той ночи место главного врача пустует. Всем, кто спрашивает, Дженнифер отвечает, что дело в ответственности. Это правда только наполовину. Настоящая причина в том, что занять место Лидии — значит остаться единственной, кто решает, годна ли сегодня оперировать Дженнифер Данмор. А она слишком хорошо знает, какой ответ даст себе сама в плохое утро.

Сейчас

Полгода после гибели Лидии Дженнифер прожила так, как умеет лучше всего: с головой в работе и спиной к главному вопросу. Она зашивала, отнимала, принимала, тянула на себе больше, чем положено одному человеку, и ровно этим оправдывала то, что кресло главного врача так и стоит пустым. Мол, некогда, мол, я и так вся тут, у стола, где от меня есть польза. Убеждать себя у неё получалось долго. Она вообще умеет договариваться с собой — навык, отточенный ещё в те годы, когда бутылка стояла в ящике стола.

Но время в новом мире идёт иначе, и оно постепенно загоняет её в угол. Запасы, на которых посёлок дотянул до сих пор, тают: топливо, лекарства, всё скоропортящееся — на исходе. Мед-отсек, доставшийся ей в наследство после Лидии, — это небольшая группа человек, набранных, по сути, по безысходности. Порядок — это ответственность, ответственность — это лидерство, а лидерство — это то, чего она себе не разрешает. Круг замкнулся, и держался он ровно до тех пор, пока цена этого круга оставалась абстрактной.

К зиме она перестаёт быть абстрактной. По посёлку идёт хворь: кашель, жар, никудышный иммунитет, — и вдруг оказывается, что люди умирают не от зомби и не от рейдеров, а от того, что лечится вовремя начатым курсом и обычной сортировкой. От того, за что как раз и должен отвечать человек в пустующем кресле главы. Дженн впервые честно смотрит на то, о чём полгода старалась не думать: что молчать — это тоже был выбор. Что она сделала его ещё в июле, когда отказалась занять место Лидии, и что этот выбор уже кого-то стоил, просто раньше она умела на это не смотреть.

Вопрос, который она столько времени обходила, встаёт перед ней в полный рост. И всё же где-то под страхом впервые за долгое время шевелится что-то другое. Может быть, совесть. Может быть, та самая женщина, для которой когда-то важнее всего на свете было, чтобы человек на столе выжил. Дженнифер начинает думать — сначала неохотно, потом всё чаще, — что если она всё-таки примет решение, то первым делом выстроит то, чего ей не хватает: систему, которая сможет остановить и её саму.

Она ещё не решилась. Но она уже перестала отворачиваться, а для Дженни Данмор это и есть первый разрез.

Детали

Каждое утро, прежде всего остального, она продевает нитку в игольное ушко. С первого раза — значит, день можно работать. С шестого — значит, сегодня она сидит рядом со столом, а не стоит за ним. Это её проверка на трезвость и единственная её молитва.

Ведёт реестр: дата, имя, что отняла, выжил или нет. Зачем — не говорит никому, и правда некрасивая: она сводит баланс. По одну сторону — Нора. По другую — все остальные. Баланс не сойдётся никогда, и где-то в глубине она это понимает, и именно поэтому продолжает считать.

У неё есть роскошь и проклятие в одном ящике: то, чем она обрабатывает раны и обезболивает без анестезии, и то, что она пьёт по вечерам — одна и та же жидкость из одной и той же тары. Её слабость вычитается из шансов посёлка. Пить она стала умеренно, но не потому что справилась, а потому что до смерти боится снова дрогнуть на живом человеке.

Много курит и всерьёз. Единственная вредная привычка, за которую ей не стыдно.

В целом Дженн: сухая, собранная, скупая на слова у медицинского стола и неожиданно язвительная вне его. Не изображает доброго доктора и не утешает — она честна до жёсткости, потому что в её ремесле ложная надежда убивает вернее гангрены. За холодностью — человек, который уже похоронил самое дорогое и потому меньше всех на свете боится смерти и больше всех — собственных рук.

связь с вами

Н Е Д Е Л Я   № 7 3 5
// 18.07 - 24.07 //

[cod*e]<!--HT*ML-->
<div class="quenta_wrapper">

  <div class="quenta_header">
    <div class="quenta_header-container">
      <span class="quenta_name">имя фамилия рус</span>
      <img src="https://forumstatic.ru/files/001c/89/f8/14391.gif" class="quenta_img">
      <span class="quenta_face">fc: имя знаменитости eng</span>
    </div>

    <div class="quenta_info-section">
      <div class="quenta_info-item">
        <span class="quenta_info-title">место рождения</span>
        ответ
      </div>

      <div class="quenta_info-item">
        <span class="quenta_info-title">дата рождения, возраст</span>
        ответ
      </div>

      <div class="quenta_info-item">
        <span class="quenta_info-title">занятость</span>
        ответ
      </div>
    </div>
  </div>

  <div class="quenta_bottom-box" style="height: auto;">
    <span class="quenta_bottom-title">странность и (или) проклятие</span>

    <div class="quenta_bottom-content">
расскажите о том, есть ли у вашего персонажа какая-то странность и находится ли он в настоящее время под действием проклятия. если ответ на оба вопроса «нет», то просто удалите этот раздел.
    </div>
  </div>

</div>
[/co*de]

[indent] Аплодисменты звучали как-то отстранённо, будто они относились не к ней, а к женщине в тёмном костюме, которая последние сорок минут стояла на сцене с лазерной указкой, ровно проговаривала цифры, спокойно встречала неудобные вопросы из зала и ни разу не сбилась. Они относились к той Дженнифер Данмор, которую она надевала по утрам вместе с накрахмаленной блузкой и снимала только поздно вечером, в пустом гостиничном номере, где больше не перед кем было держать лицо. Здесь всё было понятно и безопасно: она знала, как войти в зал, как выдержать паузу перед сложным слайдом, как чужой скепсис превратить в уточняющий вопрос, эта отлаженная механика оставалась едва ли не единственным местом, где она по-прежнему работала без сбоев.

[indent] Внутри Дженн всё обстояло иначе, но об этом не догадывался никто, и она следила, чтобы так и оставалось. Почти год Дженнифер жила в режиме, где утро начиналось с расписания операций, а не с мысли о том, что кровать снова пуста с обеих сторон, где проще было отвечать ординаторам в три часа ночи, чем лежать в темноте и слушать тишину дома, в котором когда-то предполагался совсем другой шум. Она не срывалась на людях, не позволяла себе ни одного лишнего слова о том, чего больше нет. Развод упоминала сухой строкой, а дочь не упоминала вовсе. Подобные мероприятия, как сегодня, стали чем-то вроде передышки: здесь от неё требовалось только быть хорошим хирургом, и с этим она пока справлялась.

[indent] Читка доклада этим утром прошла злее обычного, хотя со стороны это, вероятно, читалось просто как прямота. Ей надоело смотреть, как самые тяжёлые случаи вычёркивают из выборок под предлогом, что они портят статистику, будто пациент, которого пришлось оперировать повторно, переставал существовать, стоило формальным показателям вернуться в приемлемый коридор. Итак, аплодисменты звучали отдаленным гулом, пока Данмор смотрела сквозь заполненный зал в собственную пустоту.

[indent] Молодого человека, подошедшего к ней у дальней стены, она приметила ещё из-за кафедры, он не изображал внимание, устремив на нее пристальный взор, как многие другие, а много и быстро писал. Судя по загнутым уголкам, исписал не одну страницу. Дамиен Лавуа, руководитель клинического проекта. Её брови чуть приподнялись вверх. Он был молод и явно амбициозен, раз отважился поймать её после выступления. Она приняла протянутую руку по-деловому, отметив уверенность без нажима, но и сохранившуюся дистанцию. Это ей понравилось.

[indent] — Половину? — переспросила она с едва заметной сухой усмешкой, скользнув взглядом по раскрытому блокноту, где возле нужного абзаца и вправду тянулось широкое поле, испещрённое пометками и вопросительными знаками. — Значит, вторую половину вы уже готовы мне простить. Это больше, чем я обычно получаю к обеду.

[indent] Люди подходили к ней после докладов постоянно — с папками, приглашениями, предложениями сотрудничества, которые растворялись быстре, чем остывал её кофе. Но человек, исписавший несколько страниц там, где остальные ограничивались визиткой, вызывал не привычную усталость, а что-то ближе к профессиональному интересу.

[indent] — Вы поняли верно, и это как раз то место, где со мной спорят чаще всего, — это она сказала уже без усмешки. — Повторное вмешательство — это ещё один наркоз, ещё один риск и ещё один человек, которому дважды пришлось лечь на стол. Считать его успехом только потому, что микробиология в норме, удобно всем, кроме пациента.

[indent] Она замолчала, обдумывая смелое предложение молодого человека, и несколько секунд просто смотрела на него, прикидывая, стоит ли разговор тех минут, которые придётся у кого-то отнять. Ради пары контактов она, собственно, сюда и приехала, и упускать их не собиралась, но укладывать этого человека в пять вежливых минут, а после откладывать на «как-нибудь потом», которое никогда не наступает, ей отчего-то не хотелось.

[indent] — На пять минут это точно не тянет, тут вы правы, — наконец произнесла она, машинально поправив бейдж зеркальным жестом, каким минутой раньше поправлял свой он. — Вы остаётесь на афтепати? Мне нужно поймать тройку контактов, пока не разъехались, но после я в вашем распоряжении. Приходите, и захватите блокнот, Дамиен... верно? Кажется, у нас с вами накопилось вопросов страниц на восемь.

[indent] Ты сама этого хотела.

[indent] Слова входят в неё, как нож в масло. Без сопротивления, без хруста, без спасительной секунды, когда тело может успеть сгруппироваться перед ударом. Просто — внутрь. До самого дна. И там, на дне, где-то за пределами досягаемости мыслей и логики, что-то тихо лопается, как перетянутая струна, которая слишком долго держала ноту.

[indent] Грэйс видит, как Джон сгибается пополам, упираясь руками в колени. Видит, как он трёт глаза, хватается за голову, и здоровая рука мелко дрожит. Он корчится от боли, которую причиняет ему она. Прямо сейчас. Своим присутствием, своими вопросами, своей чёртовой неуправляемой способностью, которая рвётся наружу каждый раз, когда Грэйс забывает, что ей нельзя чувствовать слишком сильно. Она делает шаг назад. Ещё один. Дистанция растёт, и с каждым сантиметром между ними она видит, как его лицо постепенно разглаживается, как отпускает. Она — огонь, а он стоит слишком близко. Он — заложник её огня.

[indent] Голос Гранта звучит иначе. Громче, резче, с какой-то хрипотой, будто у человека, слишком долго молчавшего о том, что разъедает изнутри. Он говорит ей, что это было её главным желанием. Что она сама просила. Что для неё это сделали. И каждое его слово падает на неё, как ковш ледяной воды — обжигающе холодной, от которой перехватывает дыхание и сводит мышцы.

[indent] — Я не... — Грэйс слышит свой голос со стороны, тонкий, чужой, будто принадлежащий кому-то другому. — Я понятия не имела. Я же этого не помню! Я не помню, что просила, я не помню, зачем, я... — слова рассыпаются, теряют форму, превращаются в шелуху. Если та Грэйс хотела забыть, то эта Грэйс не давала на это согласия. Но даже произнося это внутри себя, она слышит, как жалко и беспомощно это звучит. Спорить с собственным прошлым — всё равно что кричать на эхо. Оно просто повторит за тобой и уйдёт обратно в темноту.

[indent] Я не скажу тебе, как было на самом деле. Никогда.

[indent] Её руки покрываются мурашками. Вместо мужчины перед Грэйс вырастает стена — непроницаемая, знакомая, бесконечная. Она видит, как его лицо закрывается, как опускается забрало, как гаснет последний проблеск чего-то живого в его глазах. Дверь захлопнулась. Можно сколько угодно стучать в неё кулаками, можно биться лбом, можно выть — она не откроется.

[indent] Грэйс стоит перед ним на улице, и между ними — три метра тёплого аризонского воздуха и целая жизнь, которую она прожила, но не помнит. И в эти несколько секунд тишины, пока город вокруг продолжает дышать и двигаться, внутри неё происходит что-то необратимое. Как тектонический сдвиг, который не виден на поверхности, но меняет всю карту. Она больше не может злиться на него, потому что он — жертва, а она — его мучитель. Она больше не может злиться на тех, кто стёр ей память, потому что она сама их об этом попросила. Она больше не может злиться на себя, потому что не помнит ту себя, на которую стоило бы злиться. Ей не на кого направить всё это — горечь, боль, ужас, предательство — и оно кружится внутри, как вода в сливе, не находя выхода.

[indent] Все, что может сделать Грэйс сейчас — это, наконец, послушаться Джона, развернуться и уйти. Не прощаясь и не оглядываясь, не произнося ни слова. Её ноги несут, и она позволяет им. Но совсем не в сторону дома. Мимо припаркованных машин, мимо неоновых вывесок, мимо компании молодых ребят, которые курят у входа в какой-то бар и провожают её взглядами. Беременная женщина в нарядном костюме, одна, без сумочки, без направления, с лицом, на котором написано всё и ничего одновременно. Грэйс не знает, куда идёт. Ноги знают, а она — нет, и в этом есть какая-то горькая ирония, потому что её тело, кажется, всегда знало больше, чем ей разрешали знать.

[indent] Телефон вибрирует в кармане. Раз, другой, третий. Наверняка Марк. Она не достаёт его, ведь что она скажет? Дорогой, я ушла с мероприятия, потому что выяснила, что мне стёрли память по моей же собственной просьбе, а мужчина, с которым я познакомилась на трассе три недели назад, оказался частью моей прежней жизни, о которой я ничего не знаю, и, кажется, моя способность чуть не покалечила зал, полный ветеранов? Грэйс усмехается, и эта усмешка царапает горло, как битое стекло.

[indent] Ноги приносят её к автобусной остановке. Маленькая, облезлая, с покосившимся навесом и рекламой какой-то зубной пасты, на которой улыбается женщина с идеальными зубами и идеальной жизнью. Деревянная скамейка еще хранит дневное тепло, когда Грэйс на неё садится. Мир вокруг продолжает существовать. Проезжают машины, где-то далеко лает собака, ветер несёт обрывок чьего-то разговора. Грэйс сидит посреди всего этого шума и чувствует себя так, будто её вынули из одной жизни и забыли вставить в другую. Будто она застряла между — между Грэйс Рэндалл и Грэйс Харди, между прошлым и настоящим, между женщиной, которая просила забыть, и женщиной, которая умоляет вспомнить. Кто из них настоящая? Обе или ни одна?

[indent] Малыш толкается мягче и осторожнее, чем полчаса назад, когда барабанил в панике. Сейчас он будто проверл связь. Харди опускает взгляд на живот и кладёт обе ладони туда, где чувствует движение. Маленькая пятка проходится по её ладони изнутри, и Грэйс задерживает дыхание, боясь спугнуть этот момент. Он — единственное, что сейчас реально. Единственное, что не требует доказательств и воспоминаний. Он не знает, кем была его мама до него. Ему всё равно. Он просто живёт внутри неё и знает, что она — это она.

[indent] — Привет, зайчик, — шёпотом, одними губами. — Прости, что так шумно сегодня. Мама немного... — она не заканчивает. Какое слово здесь подойдёт лучше? Расстроена? Разбита? Потеряна? Да. — Мама немного потерялась.

[indent] Телефон снова вибрирует. На экране — лицо Марка, фотография, которую она сделала прошлым летом, когда он уснул в гамаке с книгой на груди. Тёплое, родное, безопасное лицо. Лицо человека, который любит её, которую знает. Которая готовит ему завтраки, ворует его толстовки, засыпает у него на плече перед телевизором. Он любит Грэйс Харди. Он женился на Грэйс Харди. Он ждёт ребёнка от Грэйс Харди. А Грэйс Рэндалл — девушка на чёрно-белом фото, в мешковатой форме с поднятым воротничком — ему незнакома. Грэйс нажимает "отклонить". Прижимает телефон к груди и смотрит перед собой. Пустая улица, жёлтый фонарь, мотылёк, бьющийся о стекло. Она не может сейчас прийти домой в таком состоянии. Не сможет притворяться, не сможет взять себя под контроль, а самое главное... не хочет причинить мужу такую же боль, что медленно убивала Джона наглядно.

[indent] Горячие слёзы текут из глаз некрасивыми реками. Грэйс плачет с хлюпающим носом, прерывистым дыханием, отвратительным судорожным всхлипом, который невозможно контролировать. Грэйс плачет, сидя на облезлой скамейке автобусной остановки, обнимая руками живот, и ей плевать, что кто-то может увидеть, плевать, что тушь наверняка потекла, плевать, что беременной женщине нельзя так рыдать. Она плачет, потому что не знает, как ей теперь жить с этим. Как проснуться завтра утром и посмотреть в зеркало. Как перешагнуть всё это и сделать вид, что ничего не произошло. Автобус приходит и уходит. Грэйс не двигается с места. Мотылёк всё бьётся о фонарь. Малыш тихо толкается, ритмично и мерно, как маленький метроном, отсчитывающий секунды этой новой, незнакомой, невозможной жизни, в которой Грэйс Харди и Грэйс Рэндалл впервые остались наедине друг с другом. Им обеим было нечего друг другу сказать.

[indent] Грэйс плачет и плачет, пока не заканчиваются все слезы и её силы. Она поднимает голову к удивительно чистому ночному небу, украшенному россыпью ярких звезд. И закрывает глаза.

<!--HTML-->
<div class="quenta_wrapper">
  <div class="quenta_header">
    <div class="quenta_header-container">
      <span class="quenta_name">монро ньюпорт</span>
      <img src="ссылка на изображение" class="quenta_img">
      <span class="quenta_face">fc: Kendall Jenner</span>
    </div>
    <div class="quenta_info-section">
      <div class="quenta_info-item">место рождения
        <span class="quenta_info-title">дарем, северная каролина, США</span>
      </div>
      <div class="quenta_info-item">дата рождения, возраст
        <span class="quenta_info-title">17 мая 1995, 30</span>
      </div>
      <div class="quenta_info-item">занятость
        <span class="quenta_info-title">независимый консультант по частным коллекциям и культурным проектам; совладелец семейного курорта
в заливе памлико (округ хайд)</span>
      </div>
    </div>
  </div>
 

[td width=98%]
из основного:
— Младшая из троих и единственная дочь. Довольно быстро выяснила, что быть младшей в семье — занятие одновременно очень приятное и очень небезопасное для психики старших братьев.
— Отцовская любимица. Томас Ньюпорт вообще не отличался избытком сентиментальности, но в его отношении к дочери всегда было больше снисходительности, терпения и гордости, чем к сыновьям. Ей многое разрешалось. Ей многое прощалось. На практике это означало, что если Монро хотела лошадь, рано или поздно выяснялось, что лошадь ей действительно необходима.
— С матерью отношения сложились сложнее: Эвелин никогда не была холодной, просто с сыновьями тепло давалось ей легче. Монро чувствовала разницу с детства и объяснений до сих пор так и не дождалась.
— С братьями тоже не сложилось простой истории. Возможно, дело было в том, что дочь слишком явно была отцовской любимицей. Возможно, в том, что Монро получила слишком много свободы. А возможно, некоторые семейные отношения вообще не нуждаются в объяснении — достаточно того, что они существуют. Рэйган — старший, слишком рано ставший взрослым: тащил то, что от него требовалось, и смотрел на сестру так, будто она виновата, что ей позволили прохлаждаться. Картер — идеальный соучастник детских неприятностей и раздатчик жизненных лекций (пока бесплатных, но ведущий счет каждой). Взрослая Монро больше не считает его гением, Картер это открытие пока не пережил.
— Хорошо воспитана, умеет говорить со взрослыми и богатыми и с детства знает, что громких сцен устраивать незачем, достаточно посмотреть в глаза и спокойно сказать «нет». К слову, это семейное.
— Сильный характер и стойкая непереносимость попыток решать за неё. Упрямой себя не считает, считает человеком, который уже всё обдумал. Окружающие разницы почему-то не находят.
— Статусом как таковым не увлечена. Рестораны, отели, хорошие вещи — фон, а не цель. Деньги нравятся ей примерно как хорошая погода: приятно иметь, странно делать из этого религию, нужно всегда их тратить.
— Окончила Гарвард, направление VES (Visual & Environmental Studies). Несколько лет легального изучения того, почему люди любят красивые здания и как пространство заставляет человека чувствовать себя значительнее, чем он есть.
— Родственники до сих пор спорят, является ли её специальность настоящей.
— В искусстве и культурных проектах проработала ровно столько, чтобы усвоить две вещи: богатые тратят неприличные суммы на совершенно необязательное, а вставать "утром" на работу каждый день совершенно Монро не нравится.
— Сейчас она независимый консультант: частные коллекции, визуальные концепции пространств, исторические дома. Ни офиса, ни команды из сорока человек, ни совещаний ради совещаний, только ноутбук, несколько постоянных клиентов и хорошие связи.
— За один вечер способна объяснить клиенту, почему его идея ужасна, так, что тот ещё и поблагодарит.
— Любят лошадей всерьёз и давно: имеет своих лошадей, регулярные тренировки, соревнования.
— Любит и всё сопутствующее: старые конюшни, запах кожи и сена, утренний свет на плацу и необходимость доверять существу, которое весит в несколько раз больше неё.

по мелочи:
мелочи
— Снимает на плёнку старым дальномером, проявляет сама, показывать отказывается, потому что считает, что фотография перестаёт работать в ту секунду, когда её делают ради чужого одобрения.
— Возраст дома, кресла и картины определяет с одного взгляда, но стабильно не помнит, где припарковала машину.
— Аукционные каталоги читает как романы. Иногда с бóльшим увлечением, чем романы.
— Лошадей называет в честь художников, которых недолюбливает: так, по её словам, отношения складываются честнее.
— С коллекционерами семидесяти лет находит общий язык за пять минут; со сверстниками на вечеринке — редко и без энтузиазма.
— Диплом Гарварда лежит в ящике, а не в рамке.
— Готовить не умеет и учиться не собирается. При этом имеет хороший вкус, что регулярно ставит в тупик и рестораны, и её саму.
— В бессонные ночи любит переставлять мебель, к утру комната обычно выглядит лучше, а Монро хуже.
— Её верный друг и товарищ — её доберман по кличке Прованс или просто Ванс.
[td]

learn from the ones we fear the worst
and learn from the ones we hate the most