Расскажу тебе, какие мысли меня посетили, пока читала про твоего персонажа, а потом подгоним, чтобы обоим нравилось и было интересно)
Так как мы в одной профессии и примерно одного возраста, я подумала, что можно сделать Мэтту и Дженни бэграунд до ЗА. Как насчет того, чтобы использовать правило троицы? Ну типа когда жизнь пересекает вас однажды, затем второй раз, то обязательно будет и третий.
Мне в голову пришла мысль, что в первый раз они могли пересекаться, когда Дженн получала аттестацию, а Мэтт ее подтверждал в штатах, по годам мне кажется норм совпадаем (очень классно, что у тебя в анкете есть прям хронология).
Дальше они могли пересечься уже будучи ординаторами, я даже думаю, что может резидентуру (или её часть, допустим год-два) Дженн вполне могла проходить в той же больнице в НЙ, а потому перевестись в Пенсильванскую.
А вот третью встречу можно сделать уже в настоящем, зимой 2025. Если связи и поставка ресурса от Мэтта для МТ была налажена допустим через главу мед.блока Лидию Мастерс, то как только она летом погибла, канал заглох. Полгода Миротворцы доедают запасы, а к февралю Дженни, которая потихоньку тянет на себя её место, идёт восстанавливать связь по обрывкам записей. И на пороге (внезапно) Мэтью.

Placebo, монохромный период, — Макс помнит. Помнит так, как тело помнит ожог: не картинкой, а ощущением, — его комната на втором этаже, ковёр, колючий и рыжий, под спиной, колонка на подоконнике, из которой Брайан Молко тянул что-то тоскливое и красивое, а Гай сидел рядом, скрестив ноги, с красным ухом и свежей серёжкой, которую Макс трогала кончиком пальца, осторожно, как трогают чужую рану, — «Больно?» — «Не-а», — врал, конечно, потому что мочка была горячая и припухшая, и палец Макс помнит это тепло до сих пор, хотя с тех пор этот палец подписал сотню контрактов, надел чужое кольцо и разучился трогать что-либо просто так, без цели, без плана, просто потому что захотелось.

— Голдман, ты выглядел как сын бухгалтера, который заблудился на концерте Marilyn Manson, — говорит она, и смех у неё лёгкий, грудной, тот самый, от которого у Гая всегда чуть менялось лицо, хотя он никогда в этом не признается. — Пирсинг в носу, помнишь? Ты носил его ровно три недели, а потом твоя мама пригрозила позвонить моей маме, и ты вынул его в школьном туалете. Героическая эпоха.

Она подхватывает бокал с French 75, второй уже, — пузырьки ленивее, чем в первом, или это она сама замедлилась, расплылась в тепле бара и в тепле разговора, в котором каждое слово — как вынутая из коробки ёлочная игрушка: знакомая, хрупкая, пахнущая чем-то, чему нет названия кроме «тогда».

— Гетры я готова обсуждать, — говорит она, прищурившись, когда он сворачивает туда, куда ему сворачивать не следует. — А вот мальчики — это информация с грифом «секретно», Голдман. Доступ отозван. За неявку, — она делает глоток, и кислинка джина проходит по языку, знакомая, сухая, и Макс задерживает её на секунду, прежде чем проглотить, потому что этот коктейль — единственное, что сейчас поддаётся контролю.

Кэрол Линн Голдман.

Макс повторяет имя про себя, беззвучно, одними губами, и оно ложится мягко, как детское одеяло, как что-то, что ещё не знает о мире ничего плохого. Кэрол. Погремушка в виде русалки. До полосатых гетр и мальчиков, которых Гай будет тихо ненавидеть только за то, что они дышат рядом с его дочерью, — ещё целая жизнь, и от этой мысли у Макс теплеет где-то за грудиной, в том месте, которое она обычно держит под замком.

— Кэрол, — произносит она вслух, и голос мягкий. — Красивое имя. Она похожа на тебя?

Гай рассказывает — про Placebo и Blue, про их общий монохромный период, про то, как они искали себя и свой стиль, — и Макс слушает, крутит ножку бокала между пальцами, и конденсат оставляет мокрый след на деревянном столе, и она машинально рисует в нём линию, потом ещё одну, и это почти буква, но она стирает её ладонью прежде, чем та станет чем-то читаемым.

А потом — его осечка. «А ты…» — начинает Гай, и Макс видит, как слова уже на его губах, уже готовые, уже почти произнесённые, — и он останавливается. «Нет. Прости. Твоя очередь.» Макс не переспрашивает. Не шутит. Не подхватывает. Она знает, что он хотел спросить, — знает так же точно, как знает формулировки своих контрактов, как знает вкус этого коктейля, как знает, что завтра наступит и нужно будет снова притворяться, что всё по плану. «Могла бы ты представить нас вместе?» — вот что висело у него на языке, и Макс благодарна ему за то, что он проглотил это обратно, потому что она знает свой ответ, и именно поэтому этот ответ не должен прозвучать. Не здесь, не сейчас, не на втором коктейле, не когда у него дочь, а у неё кольцо в кармане, — не сейчас, повторяет она себе, и берёт бокал, и пьёт, и пузырьки щекочут нёбо, как маленькие неозвученные «да».

Его «нет» падает на стол между ними, как камень в воду.

Нет, он не любит Пэм. Макс слушает — про увлечение, которое стало ловушкой, про беременность, про мечту чужой женщины, которая стала его клеткой, — и чувствует, как по спине поднимается жар, медленный, густой, не имеющий отношения к джину. Гай говорит «не люблю, хотя должен бы», и Макс слышит собственные мысли его голосом, потому что это ведь и про неё тоже, это ведь её слова, только она их ещё не произносила вслух, а он — уже, и между его «нет» и её невысказанным «нет» расстояние меньше, чем ширина этого стола, меньше, чем два коктейля и салфетка, которую он складывает в что-то без острых углов. Его пальцы двигаются механически, привычно, как её пальцы двигаются, когда она крутит прядь, — два человека, которые не знают, куда деть руки, потому что руки хотят не того, чего можно хотеть при слове «разумеется».

Он говорит про Кэрол — про обстановку, лица, развитие, про то, что бросил курить, — и голос его становится другим, не тем голосом, которым он говорил «не люблю», а тем, которым сказал «самое большое счастье», и Макс понимает: дочь — единственное, что в его жизни стоит на фундаменте, а не на авиарежиме. И ей одновременно больно и хорошо от этого знания, потому что Гай Голдман, непутёвый, самонадеянный, ленивый Гай Голдман, оказался способен на безусловную любовь, — только не к той женщине, которая этого ждала.

Макс допивает второй French 75. Бокал пустой, тёплый от её ладони, и она ставит его ровно, точно, как ставила шахматную фигуру, когда задавала свой вопрос, — и на дне остаётся мутная капля с привкусом лимона и чего-то горького, чему нет названия.

«А ты изменяла ему?»

Вопрос приходит как пощёчина — не больно, но горячо, и щека горит ещё после того, как рука убрана. Макс смотрит на Гая, и в первую секунду у неё нет лица, — есть только глаза, лунные, синие, расширенные, — а потом лицо возвращается, и на нём то выражение, которое Гай, вероятно, видел только однажды: когда ей было пятнадцать и она упала с велосипеда, и секунду лежала на асфальте, не понимая, что болит и болит ли вообще.

— Нет, — говорит она. И это правда. Технически, юридически, по всем пунктам — правда.

Пауза. Макс берёт салфетку, ту, что лежит рядом с его оригами, и начинает рвать её край, медленно, тонкими полосками, — привычка, которую она считала побеждённой, но которая возвращается каждый раз, когда правда требует уточнения.

— Но был момент, — говорит она тише, и пальцы останавливаются. — Корпоратив. Поздний, затянувшийся, из тех, где после полуночи галстуки развязаны, а границы — тоже. Коллега. Мы работали вместе над одним проектом, ничего особенного, обычный рабочий контакт, — она говорит «обычный» так, как говорят «ничего страшного» после аварии, — и в какой-то момент мы оказались на балконе, одни, и он стоял близко, и я знала, что он сейчас наклонится, и я знала, что могу отступить, и я… — она делает глоток воды, потому что French 75 кончился, а третий ещё не принесли, и горло сухое, и слова застревают там, где обычно застревают слова, которые Макс Джармуш не привыкла произносить. — Я не отступила. Не сразу. На секунду — или на две, я не знаю, это могла быть вечность, — я осталась. И поняла, что чувствую. Что я что-то чувствую. Впервые за чёрт знает сколько времени — что-то настоящее, живое, пульсирующее, прямо здесь, — она касается пальцами ключицы, лёгким жестом, почти невесомым, — и это меня напугало больше, чем сам поцелуй, которого не было. Потому что если чужой человек после двух бокалов вина может разбудить в тебе то, что человек, с которым ты живёшь пять лет, не будил ни разу, — значит, дело не в коллеге. И не в балконе. И не в вине.

Она замолкает. Официант приносит третий French 75, и Макс берёт его сразу, без паузы, и первый глоток длинный, жадный, совсем не элегантный, не похожий на неё, — или, может быть, похожий на ту её, которая стояла на балконе и две секунды не отступала.

— Так что нет. Я не изменяла. Но я поняла кое-что о себе в тот вечер, и это, пожалуй, хуже, — она смотрит на Гая, и в её глазах нет кошачьего прищура, нет юристского прицела, нет ничего, кроме усталости человека, который слишком долго держал стены. — Я поняла, что я способна. При определённых обстоятельствах. С определённым человеком. И с тех пор я не знаю, что делать с этим знанием.

Тишина. Бар вокруг живёт своей жизнью — звон стаканов, чей-то смех у стойки, джаз из динамиков, тихий и хриплый, как голос человека, который слишком много курил и слишком мало спал, — а Макс и Гай сидят в этой тишине, как в капсуле, как в том авиарежиме, в который они оба перевели свои жизни, только здесь, за этим столом, сигнал почему-то проходит.

Макс откидывается на спинку стула. Третий коктейль наконец делает своё дело — в голове появляется та лёгкая, чуть покачивающаяся невесомость, которой она ждала с первого глотка, и мир становится мягче по краям, и слова, которые минуту назад стоили ей усилия, теперь выходят проще, теплее, опаснее.

Она смотрит на Гая. На его руки, которые всё ещё складывают салфетку. На его губу, которую он закусил, когда говорил «зато честно». На его глаза, которые сейчас ждут, — и Макс чувствует, как где-то внутри, в том самом месте, где она два года назад стояла на балконе и не отступала, что-то сдвигается, тихо, почти неслышно, как стрелка компаса, которая наконец нашла север.

— Знаешь что, Голдман, — говорит она, и голос у неё ровный, но в уголках губ — тень той улыбки, от которой невозможно понять, шутит или нет, играет или нет, и в этом весь фокус, в этом всегда был весь фокус. Она наклоняется чуть вперёд, и прядь золотистых волос падает на щёку, и она не убирает её. — Мне кажется, мы с тобой исчерпали правду на сегодня. Может, пора перейти к действиям?

И не поправляется. Потому что поправиться — значит признать, что она имела в виду что-то, чего не имела. А имела ли? Третий French 75 не отвечает, только пузырьки поднимаются со дна, тонкие, настойчивые, одна за другой, как все те слова, которые они оба сегодня так и не произнесли.

А ты…

Макс смотрит на него и почему-то не помогает. Интересно, что он собирался спросить?

Может, про её работу — Гай всегда считал, что она слишком много работает. Или про кольцо. Или вообще про то, почему она до сих пор носит его, хотя сама уже несколько месяцев не может вспомнить, когда в последний раз действительно хотела на него посмотреть.

Может, он хотел спросить, счастлива ли она.

Эта мысль почему-то кажется самой неприятной.

Или, что ещё хуже, хотел спросить, почему она вообще пришла сюда.

Макс перебирает варианты почти машинально, как пункты договора: могла ли она представить, что они когда-нибудь встретятся снова? Думала ли она о нём? Сравнивала ли? Смотрела ли иногда на старые фотографии?

Последний вариант она отбрасывает сразу. Слишком самоуверенно даже для Голдмана.

Хотя…

Он мог спросить, любила ли она его тогда.

Или любит ли сейчас.

Макс на секунду задерживает взгляд на его лице и понимает, что вот этого вопроса она действительно не хочет слышать.

[indent] Уверен ли он? — переспрашивает Эйдан сам у себя, глядя на девушку снизу вверх с выражением человека, которому предложили прыгнуть с моста и спросили, хорошо ли он подумал. — Нет, ни разу. Но какая у нас альтернатива? Сидеть здесь и ждать, пока то, что скрежетало, придёт познакомиться поближе а я сегодня не в настроении для новых знакомств. Одного за вечер мне вполне достаточно, — он помигивает Стелле.

[indent] Она опускается на колени прямо на грязный бетон, и Эйдан на мгновение думает о том, что есть что-то неправильное в том, как легко эта девушка принимает решения, от которых зависит жизнь. Он видит, как подрагивают её руки, как она выравнивает дыхание, как собирает себя по кусочкам, и всё равно действует — быстро, точно, как человек, привыкший двигаться тогда, когда все остальные ещё думают. Он ложится, его затылок касается её бёдер, и это так странно и так интимно для двух людей, которые пятнадцать минут назад не знали о существовании друг друга, что Эйдан чувствует почти абсурдное желание рассмеяться.

— Постараюсь. Знаешь, последний раз я так доверял человеку, когда мне было лет шесть и я прыгал с дерева в руки отцу. Надеюсь, ты ловишь лучше, чем он.

[indent] Её пальцы касаются его висков, и шутка умирает на губах, потому что прикосновение несёт в себе магию, странно заботливую, как ладонь матери на лбу больного ребёнка. Эйдан чувствует, как его собственная защита, что выстраивалась годами, слой за слоем, стена за стеной, начинает размягчаться по краям. Первый инстинкт, конечно, сопротивление, глухой животный страх пустить кого-то внутрь, но он заставляет себя выдохнуть и отпустить.

[indent] Она говорит ему закрыть глаза, и он закрывает.
[indent] Мир гаснет.

[indent] Сначала уходят звуки: скрежет, гудение печати, шорох крыльев птиц под потолком. Потом запахи, за ними ощущение бетона под спиной и тепла её рук на висках. Всё это отодвигается, словно кто-то медленно выкручивает громкость, и Эйдан остаётся один в темноте, которая дышит. Печать изнутри выглядит как архитектура, вывернутая наизнанку: собор без стен, где вместо колонн — потоки энергии, сплетённые в жгуты такой плотности, что от них исходит гул, ощутимый самой тканью сознания. Потоки переливаются холодным перламутрово-голубым светом, иногда вспыхивая багровым на изломах, и Хант понимает, что каждый из них это чья-то жизнь. Три потока — три жертвы. Их страх, их боль, их последние мгновения, переплавленные в строительный материал для этой конструкции.

[indent] Его мутит. Здесь нет тела, но что-то внутри переворачивается от осознания того, что он видит: чужие жизни, использованные как кирпичи. Он двигается вперёд, если можно назвать движением то, что происходит, когда у тебя нет ног. Скорее направляет внимание, и пространство откликается, разворачиваясь новыми слоями структуры. Чем глубже он заходит, тем плотнее становится энергия вокруг, тем сильнее давление на сознание, словно он погружается в воду и с каждым метром толща над головой становится тяжелее. Где-то далеко, на самом краю восприятия, он чувствует Стеллу — тонкую золотистую нить, которая тянется от него наверх, к свету, поверхности, живому миру, — и держится за это ощущение, как утопающий за верёвку.

[indent] Наконец он находит излом. Трещина в геометрии, место, где безупречная логика конструкции спотыкается и линии расходятся под неправильным углом, образуя зазор, такой тонкий, как волос, но достаточный, чтобы через него можно было разорвать весь контур. Нужно только дотянуться и потянуть. Он тянется, и печать, разумеется, это замечает. Древнее и равнодушное внимание, как взгляд океана на тонущего. Конструкция сжимается вокруг его сознания, потоки энергии меняют направление, закручиваясь в воронку. Эйдана затягивает вглубь с такой силой, что золотистая нить Стеллы натягивается до звона. Он слышит обрывки того, из чего печать построена: чей-то крик, оборванный на полувздохе, вкус крови во рту, который ему не принадлежит, запах лаванды, такой густой, что он забивает всё остальное, и под этим всем — холодное, деловитое намерение, спокойное, как движения мясника, который разделывает тушу.

[indent] Кто бы это ни создал, он знал, что делает. И делал это далеко не в первый раз.

[indent] Эйдан вцепляется в край излома сознанием, волей, всем, что у него есть, и тянет. Конструкция сопротивляется, потоки обжигают, и он чувствует, как его собственные воспоминания начинают расплываться по краям: лицо дочери, её смех, запах её волос после купания — всё это печать пытается забрать, использовать как топливо. Ярость, которая поднимается в нём от этого, горячая и слепая, оказывается достаточной, чтобы рвануть сильнее.

[indent] Излом расходится.

[indent] Контур лопается с беззвучным взрывом, похожим на то, как лопается барабанная перепонка: мгновение абсолютной тишины, а потом мир обрушивается обратно, весь и сразу, оглушительный и яркий. Но Эйдан этого уже почти не чувствует, потому что он где-то очень глубоко, там, где золотистая нить Стеллы — единственное, что отделяет его от тьмы, в которую он только что заглянул. Он пытается подняться, пытается зацепиться за свет, но тело не отвечает, мысли путаются, и последнее, что он осознаёт прежде чем темнота смыкается над головой — это то, что он тонет. Он знает, что где-то наверху чьи-то руки всё ещё держат его виски, что от них пахнет антисептиком и порохом, и что ему нужно вернуться,. Нужно выплыть.

#2F2F2F плашка расти

[indent] Placebo, монохромный период, все это Макс помнит, будто было вчера. На уровне ощущений: её комната на втором этаже, колючий рыжий ковёр под спиной, колонка на подоконнике, из которой Брайан Молко тянул что-то тоскливое и красивое. Гай сидел рядом, скрестив ноги, с красным ухом и свежей серёжкой в нем, которую Макс трогала кончиком пальца осторожно, почти не касаясь. — «Больно?» — «Не-а». Врал, конечно. Мочка была горячей и припухшей, Джармуш до сих пор помнит это тепло, хотя с тех пор этот палец подписал сотню контрактов, надел чужое кольцо и вообще разучился трогать что-либо просто так.
[indent] — Голдман, ты выглядел как сын бухгалтера, который заблудился на концерте Мэрнина Мэнсона, — говорит она, легко посмеиваясь грудным смехом, от которого у Гая всегда немного менялось лицо. Макс замечала. —  Героическая эпоха, — призадумавшись, она подхватывает бокал, загипнотизировано рассматривая его содержимое. Пузырьки в нём почему-то танцуют медленнее, чем в первом, хотя, возможно, замедлилась вовсе не газировка. Просто Макс немного расплылась в тепле бара и разговора, где каждое слово вдруг оказывается чем-то знакомым. Чем-то, что много лет пролежало в коробке и совершенно не изменилось. Сейчас она разглядывает все это с привкусом ностальгии, будто взобралась на чердак и предалась нахлынувшим воспоминаниям, позабыв обо всех делах.
[indent] — Представляю, как бы я заявилась в суд в гетрах сейчас, — она делает глоток. То, что по юности казалось офигенным, теперь с высоты прожитых лет воспринималось весьма комично. С лица Макс сходит улыбка.
[indent] Кэрол Линн Голдман.
[indent] Девушка повторяет имя про себя, и оно неожиданно ложится мягко. Кэрол. Погремушка в виде русалки. До полосатых гетр и мальчиков, которых Гай будет тихо ненавидеть только за то, что они дышат рядом с его дочерью, ещё целая жизнь. У Макс теплеет где-то за грудиной, в том месте, которое она обычно держит под замком. — Кэрол, — произносит она вслух. — Красивое имя. Она похожа на тебя? — Макс было сложно представить матерью себя, ровно также, как и Гая отцом. Но при виде того, как нежно он расплывается в улыбке счастья, рассказывая про свою новорожденную дочь, у девушки не остается сомнения, что друг будет для маленькой Кэрол лучшим в мире отцом.
[indent] Макс слушает пятня, прокручивая ножку бокала между пальцами, и конденсат оставляет мокрый след на деревянном столе, а она машинально рисует в нём линию, потом ещё одну, и это почти буква, но она стирает её ладонью прежде, чем та станет чем-то читаемым. — Я думаю у каждого из нас были причины, почему мы не позвонили друг другу. — Она смотрит на него прямо. У них разделились жизни, такое бывает. Затем Гай допускает осечку. Почти незаметную, но Макс замечает все. Она видит, как вопрос уже появляется у него на губах, почти слышит его... Интересно, что он собирался спросить? Может, про её работу — Гай всегда считал, что она слишком много работает. Или про кольцо. Может, он хотел спросить, счастлива ли она? Эта мысль почему-то кажется самой неприятной. Макс перебирает варианты почти машинально, как пункты договора: могла ли она представить, что они когда-нибудь встретятся снова? Думала ли она о нём? Сравнивала ли? Смотрела ли иногда на старые фотографии? Он мог бы спросить её о чем угодно. Раньше всегда так делал и не находилось ни единого препятствия, чтобы о чем-то смолчать. Он мог бы спросить, любила ли она его тогда. Или любит ли сейчас. Макс на секунду задерживает взгляд на его лице и понимает, что вот этого вопроса она действительно не хочет слышать. Не здесь, не сейчас, не на втором коктейле, не когда у него дочь, а у неё кольцо в кармане, — не сейчас, повторяет она себе, берёт бокал и пьёт, а пузырьки щекочут нёбо, как маленькие неозвученные «да».
[indent] А потом его «нет» падает на стол между ними, как камень в воду. Нет, он не любит Пэм. Макс слушает про увлечение, которое стало ловушкой, про беременность, про мечту чужой женщины, которая постепенно превратилась для него в клетку, и чувствует, как по спине поднимается жар. Медленный, густой, совершенно не имеющий отношения к джину. Гай говорит «не люблю, хотя должен бы», и Макс слышит собственные мысли его голосом, потому что это ведь и про неё тоже, это ведь её слова, только она их ещё не произносила вслух. Между его «нет» и её невысказанным «нет» расстояние меньше ширины этого стола. Гай складывает салфетку, пальцы двигаются механически. Макс делает то же самое со своей прядью, накручивает её на палец, распускает, снова накручивает. Два человека, которым совершенно некуда деть руки. Он говорит про Кэрол — про обстановку, лица, развитие, про то, что бросил курить, — и голос его становится другим, не тем голосом, которым он говорил «не люблю», а тем, которым сказал «самое большое счастье». Джармуш все складывает в голове и понимает: дочь — единственное, что в его жизни стоит на фундаменте, а не на авиарежиме. И ей одновременно больно и хорошо от этого знания, потому что Гай Голдман, непутёвый, самонадеянный, ленивый Гай Голдман, оказался способен на безусловную любовь, — только не к той женщине, которая этого ждала.
[indent] Макс допивает второй French 75, на дне остаётся мутная капля с привкусом лимона и чего-то горького, чему нет названия.
[indent] — А ты изменяла ему?
[indent] Вопрос приходит как пощёчина — не больно, но горячо, и щека горит ещё после того, как рука убрана. Макс смотрит на Гая, и на секунду у неё просто нет подходящего выражения лица. Только глаза — расширенные, синие, слишком открытые,  а потом лицо возвращается, и на нём то выражение, которое Гай, вероятно, видел только однажды: когда ей было пятнадцать и она упала с велосипеда, секунду лежала на асфальте, не понимая, что болит и болит ли вообще.
[indent] — Нет, — говорит она. И это правда. Технически, юридически, по всем пунктам — правда. Она берёт салфетку, что лежит рядом с его оригами, и начинает рвать край тонкими полосками. — Но был момент, — говорит она тише, пока её пальцы останавливаются. — Был поздний, затянувшийся корпоратив. Ну, знаешь, из тех, где после полуночи галстуки развязаны, и границы — тоже. И был коллега, мы работали вместе над одним проектом, ничего особенного. Обычный рабочий контакт. В какой-то момент мы оказались на балконе одни. Он стоял близко, и я знала, что он сейчас наклонится. Я знала, что могу отступить. И я… — она делает паузу и продолжает снова рвать салфетку. — Не отступила. Я не дала ему себя поцеловать, но  поняла, что чувствую. Что я что-то чувствую. Впервые за чёрт знает сколько времени чувствую что-то настоящее, живое, пульсирующее, прямо здесь, — она касается пальцами ключицы, лёгким жестом, почти невесомым, — и это меня напугало больше, чем сам поцелуй, которого не было. Потому что если чужой человек после двух бокалов вина может разбудить во мне то, что человек, с которым живу несколько лет, не будил ни разу, — значит, дело не в коллеге. Дело во мне.
[indent] Официант приносит третий коктейль, Джармуш берёт его сразу. Первый глоток получается слишком длинным, жадным, совсем не элегантным. Не похожим на неё или, может быть, именно на неё. На ту, которая стояла на балконе и две секунды не отступала. Она выдыхает: — Я не изменяла, но поняла, что способна на это. При определённых обстоятельствах, с определённым человеком. И с тех пор не знаю, что делать с этим знанием.
[indent] Образовывается тишина. Бар продолжает жить вокруг них: звякают стаканы, кто-то смеётся у стойки, из динамиков играет хриплый, почти сонный джаз. Макс откидывается на спинку стула. Третий коктейль наконец делает своё дело, в голове появляется лёгкая, чуть покачивающаяся невесомость, и мир становится мягче по краям. Слова тоже. Она смотрит на Гая. На его руки, которые всё ещё складывают салфетку, на губу, которую он закусил, когда говорил «зато честно». На глаза, которые чего-то ждут.
[indent] — Знаешь что, Голдман, — говорит она ровным тоном, но в уголках губ кроется тень той улыбки, от которой невозможно понять, шутит или нет, играет или нет, и в этом состоит весь её фокус. Она наклоняется чуть вперёд, прядь золотистых волос падает на щёку, и она не стремится её убрать. — Мне кажется, мы с тобой исчерпали лимит правды на сегодня. Может, пора перейти к действиям?