[indent] Лиза почти не слышит, что именно Ваня шутит про белку и шерсть — смысл долетает позже, отфильтрованный через гулкий стук собственного сердца, и она отзывается нервным смешком больше похожим на выдох. Но пальцы разжимает, только когда деревья расступаются и шум фестиваля снова накрывает их с головой, глушит озеро, старика, мёртвую белку на верёвке, и даже тогда тревога никуда не девается, просто перетекает из острой формы в тупую, фоновую, вроде присевшей на плечи тяжести, которую невозможно стряхнуть.

[indent] Она позволяет себе на секунду прижаться лбом к Ваниному плечу, вдыхая запах его куртки, прежде чем выпрямиться и снова стать собой — той собой, которая держит лицо даже когда внутри всё ещё немного трясёт. Толпа, свет, музыка — всё это должно было бы помочь, разбавить, растворить то липкое предчувствие, что поселилось где-то под рёбрами ещё у озера, но вместо этого Лизе кажется, что оно просто прячется и ждёт своего нового выхода.

[indent] Ваня снова переплетает их пальцы, что-то говорит про сцену и скорое начало, Лиза кивает, хотя слышит его через раз — взгляд цепляется то за одного, то за другого человека в толпе, пытаясь понять, что именно не даёт ей покоя, что именно кажется неправильным в этом вечере помимо старика с белыми глазами. Какая-то пьяная женщина возникает между ними из ниоткуда, и парень в последний момент вклинивается плечом, уводя Лизу в сторону; она замечает, как на секунду меняется его лицо — что-то проскальзывает в нём, — и когда он произносит что-то про вчерашний вечер, про то, что рад больше не быть таким, Лиза сжимает его руку в ответ, не находя слов. Потому что гордость и нежность в этот момент ощущаются слишком большими, чтобы уместиться во фразу, а тревога на мгновение отступает, задвинутая этим простым, тёплым чувством: вот он, рядом, живой, старающийся, всецело её.

[indent] Это мгновение длится недолго. Краем глаза Лиза успевает заметить, как Ваня выпускает её ладонь, бросается к охраннику, что-то коротко говорит, кивает в сторону группы подростков и возвращается раньше, чем она успевает спросить, в чём дело, оставляя после себя только новый, уже знакомый укол беспокойства, очередную трещинку в и без того хрупком спокойствии вечера.

[indent] — Что там? — всё-таки спрашивает она, но ответить он не успевает: музыка вдруг бьёт по ушам с такой силой, что Лиза морщится и зажимает одно ухо ладонью, другой рукой машинально цепляясь за Ваню, как за единственную устойчивую точку в начинающем крениться вечере. Звук идёт неровными волнами, будто кто-то специально сбивает ритм, накладывает один трек на другой, и в какой-то момент девушке кажется, что музыка начинает двоиться и совсем не в переносном смысле, а буквально, будто два разных трека играют одновременно из одних и тех же колонок. Она трясёт головой, думая, что ей показалось, но звон в ушах только усиливается, а вместе с ним усиливается и то предчувствие, которое весь вечер пыталось докричаться до неё из-под слоя музыки и чужих голосов.

[indent] Свет над сценой дробится, преломляется как-то неправильно, складывается в узоры, слишком чёткие, слишком симметричные для случайного мерцания прожекторов, и Лиза заворожённо смотрит на дымовую завесу, расползающуюся над толпой, — там, где должно быть просто облако пара, вдруг проступают линии, ветвящиеся, повторяющиеся, будто кто-то нарисовал на дыму морозный узор увеличенного в сотни раз инея.

[indent] Лиза моргает. Узор не исчезает.

[indent] Девушка опускает взгляд на стакан у себя в руке — тот, что Ваня купил ей ещё у входа, — и застывает: на поверхности воды плавают мелкие, острые, почти геометрически правильные кристаллы, будто кто-то подсыпал туда сахара, которого там быть не должно, и один из них, покачиваясь, медленно идёт трещинами, расползается на ещё более мелкие иглы, хотя стакан она держит неподвижно.

[indent] Голову вдруг резко повело, будто Лиза слишком быстро встала, только сейчас Лиза стояла на месте; к горлу короткими горячими волнами подкатывает тошнота, и в висках начинает глухо гудеть, будто кто-то включил басы прямо у неё в черепе. Она списывает это на духоту, на толпу, на выпитое, пытается списать, потому что альтернатива слишком пугающая, чтобы додумывать её до конца.

[indent] — Ваня… — голос выходит тише, чем она рассчитывала, и она тянется к его локтю, чтобы не покачнуться. А её голос утопает в битах громкой музыки. Он не слышит потому что в паре метров от них кто-то падает, оседая на землю резко, неестественно, и Ваня срывается с места ещё до того, как Лиза успевает понять, что произошло. Она остаётся стоять, вцепившись пальцами в стакан с его странным кристаллическим осадком, чувствуя, как гудение в голове нарастает, а тошнота подкатывает уже настойчивее, и когда она машинально проводит тыльной стороной ладони под носом, на коже остаётся тонкая тёмная полоса.

[indent] Кровь.

[indent] Лиза смотрит на свою руку несколько долгих секунд, не до конца веря увиденному, а когда поднимает взгляд обратно на толпу, фокус наводится медленно, через силу, и только тогда она замечает, что парень рядом с Ваней не единственный: чуть поодаль кто-то согнулся пополам, кого-то друзья держат под руки, не давая упасть, а справа бледная девушка с остекленевшим взглядом тяжело опирается на плечо подруги.

[indent] Мысль пробивается сквозь гул в голове медленно, вязко, будто через вату, но стоит ей оформиться, как Лиза уже не может от неё отмахнуться. Напитки. Что-то было в напитках, в воде, в самом этом месте, что-то, чего здесь быть не должно, и старик у озера знал об этом заранее, предвкушал, смеялся своим мерзким беззубым смехом...

[indent] Она находит взглядом Ваню: он уже на коленях рядом с упавшим парнем, кричит, зовя на помощь, и впервые за весь вечер Лизе не хочется ни разбираться, ни выяснять, ни быть храброй. Ей хочется только оказаться где угодно, лишь бы не здесь, а лучше всего за запертой дверью, в кольце Ваниных рук, подальше от этого фестиваля, от этого дыма, от музыки, которая всё играет и играет, будто ничего не происходит.

[indent] Лиза делает шаг к нему, борясь с головокружением, и снова вытирает кровь тыльной стороной ладони. Где-то в карманах её куртки должны быть салфетки... Её пальцы мелко дрожат.

[indent] Вот уже несколько суток в лазарете не гасят свет, и время внутри сворачивается, теряя деления, слипается в один бесконечный час: руки, кровь, раскрытое чужое тело под лампой, снова руки. Дженнифер последние дни обрывками, как пьяная помнит ту ночь по вспышкам, и по тому, что осталось на пальцах. Дэвид подаёт зажим вместо расширителя, да и откуда ему разбираться в хирургических инструментах, тогда как раньше он продавал автозапчасти в Ньюарке. Мальчишка на столе просит не говорить маме. Кто-то вносит ведро кипятка, вода плещет через край и шипит на полу. Кровь въедается в ногтевые ложа и не отмывается ничем, а к третьим суткам перестаёт отмываться и из головы: Дженнифер закрывает глаза на минуту, привалившись к косяку, и видит красное, ровное, как поле.

[indent] Тех, кого приносят, она разбирает у входа, на длинном столе возле дверей. Санитары ещё зимой прозвали его пятиминуткой — ровно столько отпущено ей, чтобы посмотреть, потрогать, послушать и решить, кто идёт под нож, а кто получает одеяло, остатки морфина и чью-нибудь ладонь в своей. Пять минут на человека. За полтора года она научилась укладываться в три.

[indent] Сентябрь в Джерси выдался сухим и злым. Днём солнце ещё пыталось изображать лето, но к вечеру воздух остывал так резко, будто кто-то распахнул дверь морозильной камеры и забыл её закрыть. Дженнифер толком не спала третьи сутки, если не считать за сон сорок минут на кушетке в перевязочной, с головой на свёрнутом халате и с рукой, которая во сне продолжала держать воображаемый зажим. Запасы медблока таяли с той же неумолимостью, как лёд в стакане, который никто не пьёт. Антибиотиков оставалось на две недели при строгой экономии и на одну, если снова кого-то принесут с распоротым бедром. Обезболивающих не оставалось вовсе, если не считать неприкосновенного запаса, к которому Дженн не позволяла прикасаться даже себе (особенно себе). Все записи Лидии она перечитала столько раз, что могла бы восстановить их по памяти вместе с кляксами и загнутыми уголками. Ни одного имени, ни одного адреса, только сокращения, понятные одной Марстон, и стрелочки, которые вели в никуда.

[indent] Человек, рассказавший о Знахаре, пришёл к ним неделю назад с рваной раной на предплечье, уже зашитой. Работа была выполнена не идеально: шов плясал, стежки ложились как попало, хирург из ординатуры за такое получил бы по рукам. Но рана была чистой, без единого намёка на нагноение, а под повязкой обнаружилась припарка с резким травяным запахом, от которого у Дженн защипало в носу. Если это и было рук шарлатана, то уж очень умелого.
[indent] — Кто шил? Слепой? — спросила она тогда, не поднимая глаз от предплечья.
[indent] — Знахарь. В городе живёт, лечит за товар. Говорят, у него этого добра — целый склад , сам всё варит, сушит, перегоняет, — мужчина ухмыльнулся щербатым ртом, — только он с кем попало не встречается.
[indent] — Какое совпадение. Я тоже.

[indent] Встречу удалось выторговать через того же посредника. Ни адреса, ни имени, только место на нейтральной территории и время, будто речь шла о шпионском обмене, а не о паре коробок сушёной ромашки. Совет согласился на вылазку с таким количеством оговорок, что Дженн перестала их слушать примерно на четвёртой.

[indent] Остер Хейл вёл машину так, будто вёз в багажнике не пустые ящики под медикаменты, а нитроглицерин. Перед каждой выбоиной он сбрасывал скорость, плавно и деловито объезжая, не меняясь в лице. Дженнифер, которую с её законного переднего места бесцеремонно сослали назад, каждый раз мягко клевала носом в спинку кресла.
[indent] — Хейл, если ты ещё раз так нежно притормозишь, я решу, что ты за мной ухаживаешь.
[indent] — Дорога плохая.

[indent] Она знала, откуда эта привычка, по крайней мере догадывалась, но знание почему-то не делало езду менее невыносимой. С того самого дня в Лейкхёрсте Остер ни разу не заговорил с ней о Лидии. Однажды утром он просто оказался у дверей медблока с ключами от машины, доложив ей, что он за рулем и больше эта тема не обсуждалась. Дженн не просила. Он не спрашивал разрешения. Так у них и повелось.

[indent] Переднее пассажирское сиденье целиком занимал Ронни Каллахан. Точнее, сиденье было ему катастрофически мало: колени упирались в бардачок, плечо — в стекло, макушка почти скребла по обивке потолка. Обзора назад у Дженн не было никакого, только широченная спина, на которой при желании можно было бы разложить хирургический набор.
[indent] — Док, а он правда колдун? — Ронни вывернулся к ней через плечо, насколько позволяла анатомия. — Ну, куриные лапки, кости, вот это всё?
[indent] — Надеюсь, что нет.
[indent] — А я слышал, что он змей держит.
[indent] — А я слышал, что ты когда-то умел держать язык за зубами, — не отрываясь от дороги, бросил Остер.
[indent] — Ой, папочка проснулся. — Ронни широко улыбнулся во все зубы. — Я думал, ты там медитируешь.
[indent] — Каллахан.
[indent] — Зови меня Рокки, — поправил тот с видом оскорблённого достоинства, хотя прозвище ненавидел люто и сам же его всем напоминал.
[indent] — Ну вы еще подеритесь тут, — Дженн прикрыла глаза и откинула голову на подголовник.

[indent] Она полезла в карман на спинке сиденья за картой и наткнулась на бутылку воды. Полную, запотевшую от утреннего холода, аккуратно втиснутую так, чтобы попасться под руку первой. Дженн посмотрела на бутылку, потом в зеркало заднего вида, где отражались глаза Остера. Они смотрели на дорогу.
[indent] — Трогательно, — сообщила она зеркалу и отвинтила крышку, демонстративно игнорируя, как фляжка во внутреннем кармане греет бок, словно чужая ладонь. Вода была ледяной и отчаянно, оскорбительно невкусной.

[indent] Местом встречи оказалась старая аптека на углу. Кто-то там, наверху, определённо обладал чувством юмора, и Дженн это даже оценила. Вывеска сетевой «Дуэйн Рид» висела на одном креплении и мерно поскрипывала на ветру, витрины были выбиты, внутри всё, что можно было вынести, уже давно вынесли. На полу шуршали пустые блистеры, будто осенние листья.
[indent] — Я зайду первым, — Остер деловито отодвинул Дженн за свою спину. — Если что-то пойдёт не так, стреляю сразу.
[indent] — Побереги патроны, — Дженнифер застегнула куртку до самого подбородка. — Мне нужны лекарства, а не перестрелка с единственным человеком в радиусе пятидесяти миль, который умеет делать антисептик из того, что растёт у него на грядках.
[indent] — Я бы, кстати, тоже не стрелял, — вставил Ронни, разминая шею до хруста. — Вдруг он правда проклятие наложит.
[indent] — Каллахан.
[indent] — Да понял я, понял.

[indent] Внутри пахло пылью, мышами и чем-то ещё, едва уловимым, сухим и пряным, как в бабушкином чулане с развешанными под потолком пучками трав. Запах шёл из-за стеллажей рецептурного отдела, где у бывшего окошка выдачи, спиной ко входу, стоял человек. Высокий. Чуть сутулый такой особенной сутулостью очень высоких людей, которые полжизни наклоняются, чтобы расслышать собеседника. Он что-то неторопливо перебирал на прилавке, различить, что именно, было просто невозможно.

[indent] Дженнифер остановилась. Что-то в этой широкой спине, наклоне головы, в манере держать локоть на стойке, царапнуло память. Ей должно быть просто почудилось. В ушах раздался чей-то насмешливый голос из-за спины, разбирающий по косточкам её назначения. Дженн машинально выпрямила спину и надела на лицо любимое выражение, которое годами носила на консилиумах: абсолютно непроницаемое, не оставляющее собеседнику ни единой щели.
[indent] Не помогло.
[indent] Силуэт развернулся, и Данмор узнала в нем Мэтта Калифорния.
[indent] — Знахарь, верно?

[indent] Водитель, которого прислали встретить ее на вокзале, говорит без остановки и ни разу не оборачивается. Виктор Палыч. Шестьдесят с лишним, аккуратные руки на руле, в салоне пахнет не табаком, а ванилью, и это почему-то настораживает сильнее, чем если бы пахло бензином. Алина просила не беспокоиться. Говорила, что доберется сама, возьмет такси, что ей не сложно. Ей ответили: «Что вы, как можно, у нас так не принято». Так говорят, когда не оставляют выбора, но очень красиво.

[indent] — Вы не переживайте, у нас тут хорошо, — повторяет он, будто она хоть раз сказала обратное. — Все приезжают и не хотят уезжать.

[indent] Она кивает и отворачивается к окну. Почти без улыбки, потому что улыбаться впрок не умела никогда. Ни в детстве, когда мама просила «ну хоть на фотографии», ни в институте, на собеседованиях, где улыбка считалась частью компетенций. Алина всегда была той, кто сначала смотрит, а потом решает, стоит ли тратить свою эмоцию.

[indent] Маленькой ее не интересовали куклы. Ее интересовали аптечные вкладыши, такие тонкие листки, сложенные в десять раз, с мелким шрифтом, который никто никогда не читал. Она читала. Разворачивала на кухонном столе, разглаживала ладонью и водила пальцем по строчкам: «редко», «очень редко», «частота неизвестна». Последнее пугало больше всего. Как это — неизвестна? Кто-то ведь должен знать. Мама смеялась и называла ее «наш маленький профессор», а потом сама перестала смеяться. Когда Алине было четырнадцать, маме выписали таблетки — новые, хорошие, от давления. Через полгода началось то, что врачи долго называли возрастом, нервами, усталостью, чем угодно, кроме одного. В листке, который Алина нашла потом в ящике, мелким шрифтом было написано то самое — «частота неизвестна». Никто не записал. Никто не сложил два и два, пока не стало поздно что-то складывать.

[indent] Кто-то ведь должен знать.

[indent] Тогда она решила, что этим кем-то будет она. Медуниверситет, фармфакультет, красный диплом, который никого, кроме нее самой, не впечатлил. Потом — Москва, большая компания, отдел с безликим названием «фармаконадзор», куда идут те, кому не хватило воображения на науку или смелости на клинику. Так говорили те, кто любил задирать. Алина не спорила. Ей хватало того, что она делала: собирала по крупицам чужие жалобы, звонки, неловкие записи участковых врачей, сводила их в таблицы и искала то, что пряталось между строк. Сигнал. Одну странность, которая повторяется дважды. Ее за это не любили — ни производители, ни собственное начальство. Неудобная. Дотошная. «Вершинина, вы опять со своими частностями». Опять. Потому что частности и есть люди.

[indent] Дома ее ждали съемная однушка на окраине, кактус, который невозможно убить, и остывший кофе на подоконнике, про который она вспоминала только утром. Личная жизнь случалась как-то между отчетами и так же незаметно заканчивалась. Ей не было одиноко. Наверное. Просто людям рядом с ней быстро становилось тесно от ее вопросов, а ей — от их ответов. Маме она звонила по воскресеньям. Мама говорила медленно и всегда одно и то же: «У меня все хорошо, Алиночка». Алина злилась, что не могла ей никак помочь.

[indent] За окном проплывают одинаково чистые улицы. Подстриженные кусты, свежая краска на бордюрах, дети на площадке, которые играют так тихо, словно кто-то выкрутил им звук. На фасаде аптеки, раскрашенной в мягкий зеленый, висит плакат: «Миролин. Спокойствие — это здоровье». У двери очередь, которая состоит отнюдь не из бабушек с рецептами, а из обычных людей в обычных куртках, молодые, взрослые, стоят и улыбаются. Не друг другу. Просто улыбаются.

[indent] Алина смотрит на них чуть дольше, чем позволяют приличия. Профессиональное. В таблицах, которые ей отправили еще в Москве, все было так же красиво: ни одного серьезного случая за три года, почти нулевые жалобы, цифры, будто их не собрали, а нарисовали. Начальник, вручая командировку, сказал: «Съезди, подпиши и возвращайся, там формальность». Сказал и не посмотрел в глаза. В жизни так не бывает. В жизни всегда есть тот, кому стало хуже, кто позвонил, написал, пожаловался, и кто-то обязан это записать.

[indent] Слишком чисто.

[indent] Телефон на коленях показывает одно деление и тут же теряет сеть совсем. Она сжимает его в ладони чуть крепче, чем нужно, и убирает в карман. Ничего. Это просто провинция. Здесь, наверное, всегда так.

[indent] — Директор вас уже ждет, — говорит Виктор Палыч у массивных ворот с вывеской, которая сияет так, будто ее протирают каждое утро. — Чай, пироги. Вы с дороги. Сейчас все расскажем, все покажем.

[indent] — Мне бы сначала журналы нежелательных реакций, — вежливо отвечает она. — Если можно.

[indent] Мужчина смеется. Тепло, по-доброму, как над ребенком, который попросил что-то смешное. — Конечно, Алина Викторовна. Все будет. Только сначала чай.

[indent] Она выходит из машины и расправляет плечи. Холодный октябрьский воздух пахнет мокрой листвой и чем-то сладковатым, едва уловимым, как отзвук чужих духов на лестничной клетке. Улыбается в ответ, потому что так положено. Потому что она умная и знает, что пока рано показывать, что она успела заметить.

[indent] У них всё хорошо.

[indent] У мамы тоже было всё хорошо.

[indent] Алина все проверит.

[indent] Россия похожа на старый скетчбук, который находишь на антресолях спустя много лет. Диана думает об этом у ленты выдачи багажа, пока вдыхает пыльный, нагретый, сладковатый воздух так жадно, будто он вот-вот закончится. Листаешь такой скетчбук и узнаёшь каждую линию: помнишь, где дрогнула рука, где карандаш продавил бумагу насквозь, где ты тёрла ластиком до дыр. И всё равно не веришь, что это рисовала ты, потому что рука давно ведёт линию иначе, мягче, увереннее, как-то по-чужому. Кириллица на табличках читается сама быстрее мысли. А голова зачем-то переводит, на английский, иногда на польский, на котором Диана когда-то ругалась с Милой из-за пульта и последней шоколадки. Вокруг кричат «ну давай уже», «да где он», «Серёж, ну ты как всегда», и каждое слово попадает куда-то под рёбра. Там, в тёплом и давно не тронутом месте, лежат подъезды с облупленной краской, чьи-то сырники и дождь, который в Калининграде всегда шёл как будто назло. Всё родное. Всё давно забытое. Оказывается, одно другому совсем не мешает.

[indent] Под диафрагмой с самого взлёта сидит маленький тугой узел, и развязываться он не собирается, хотя причин вроде бы нет. Они ведь уже знакомы, десяток видеозвонков, Мишина мама в кадре то с половником, то в очках на кончике носа, когда она пыталась разглядеть Диану поближе и показывала ей в итоге половину собственного лба. Но экран — штука милосердная. Его можно повернуть удачным ракурсом, можно сослаться на связь, можно улыбаться, пока не нажмёшь красную кнопку. Вживую красной кнопки нет. Вживую видно всё: как ты держишь вилку, сколько оставила на тарелке, как въелась под ногти краска, которую не берёт уже ни одно мыло. Диана натягивает рукава толстовки на пальцы, будто это хоть что-то изменит.

[indent] Женя обрушивается на них, как погода: громкий, взъерошенный, коренастый, весь какой-то слишком. Диана так и застывает с ручкой чемодана в ладони. Все слова, которые она знает на трёх языках, сбиваются в горле в одну кучу, и не проходит ни одно. Шутовской поклон, «милая леди», выжидающее «аа?..». Только тычок Мишиного локтя возвращает ей голос, из неё выходит правильное, по-школьному выглаженное «Привет», от которого ей самой становится смешно.
[indent] — Прошу прощения, меня оглушила суматоха аэропорта.
[indent] — Это еще цветочки, ягодки начнутся впереди, — Женя смеётся и смотрит на секунду дольше, чем требует знакомство, с прищуром человека, который уже придумал про тебя анекдот и прибережёт его на потом. Диана замечает это краем глаза. И забывает.

[indent] Миша засыпает в машине почти сразу, тяжело роняя голову ей на плечо, и Янчар сидит не шевелясь, хотя через полчаса рука начинает неметь. Не шевелится и смотрит. Берёзы, заправки с выцветшими вывесками, остановки, исписанные чужими именами и сердечками, поля, поля и поля. Они такие огромные, что от этого простора тянет где-то в животе, как на качелях в самой верхней точке. Слишком мало заборов, слишком далеко видно, слишком долго ничего не меняется. По радио играют песни, которых она не знает, ни одной. Женя делает погромче и ловит её взгляд в зеркале заднего вида.
[indent] — Ну как тебе? Отвыкла?
[indent] — Тут всё такое… большое, — Диана подбирает слово дольше, чем хотелось бы, и в итоге сдаётся. — В Чикаго горизонт всегда кто-нибудь загораживает.
[indent] — Здесь некому, — Женя пожимает плечами, будто это само собой разумеется, и снова давит на газ.

[indent] Дверь на седьмом этаже распахивается до того, как они успевают позвонить, и на Диану наваливается всё сразу. Объятия, запах теста и сладких духов, «Дианочка», чьи-то руки на плечах, чьи-то имена, которые она забывает через минуту. Её усаживают, ей подкладывают и подливают. Её спрашивают, кем она работает, и «иллюстратор» тут же переводят на понятный язык: «Рисуешь? И что, на жизнь хватает?». Её хвалят за язык, «ой, а говорит-то как чисто, лучше Мишки!», Миша возмущённо фыркает в стакан, и Диана наконец смеётся по-настоящему, а не из вежливости. Она ест больше, чем в неё влезает, потому что отказаться здесь, кажется, страшнее, чем лопнуть. Мамин взгляд, долгий и внимательный, просвечивает её насквозь, как рентген, Диана пытается угадать по нему, сдан ли уже экзамен или билет ей ещё даже не выдали. Узел под диафрагмой то слабнет, то затягивается снова.

[indent] Под столом Миша находит её колено и коротко сжимает один раз. Ей этого хватает, чтобы позволить себе раствориться в атмосфере.

[indent] Ночью Диане совсем не спится. Над ней потолок с чужой люстрой, город за окном шумит ниже и глуше, во дворе хлопает дверь машины, лает собака. Диана лежит, натянув одеяло до подбородка, и прислушивается к себе, как к незнакомому дому.

[indent] Она не знает, что делать, когда к ней относятся так хорошо и открыто. Последние годы научили Диану другому: любовь надо заработать, отстоять, вымолить. За неё платят тишиной, вовремя опущенными глазами, правильно подобранными словами, и она может закончиться в любую секунду, стоит только сделать не то лицо. А здесь ей просто кладут на тарелку третий пирожок и зовут Дианочкой, будто она всегда тут была и просто ненадолго вышла.

[indent] Асфальт обрывается внезапно, будто кто-то бросил его класть посреди фразы, от чего машина ныряет в грунтовку, ухает в ямы и тащит за собой хвост пыли. Мишина мама крестится на каждом ухабе, Миша на каждом ухабе довольно ржёт, а Диана вцепляется в ручку над дверью и думает, что, наверное, так и выглядит счастье: немного тряско, немного нелепо, и никто не притворяется.

[indent] Деревня раскладывается в голове на краски сама, Диана даже не успевает себя остановить, так всегда бывает, когда что-то цепляет. Охра просёлка. Наличники, выкрашенные когда-то в небесный, а теперь выгоревшие до цвета застиранной джинсы и облезшие местами до серого дерева. Две улицы, кривые заборы, колодец с мятым ведром, гуси, которые провожают машину взглядом, полным аристократического презрения. За огородами поле, ярко-зелёное, в ромашках, будто кто-то щедро набрызгал белилами с кисти. За полем лес: плотный, почти чёрный, умбра с сажей. Он стоит стеной и не пускает взгляд дальше первого ряда стволов. Пахнет сеном, дымом и яблоками. Тихо так, что слышно шмеля. Бабушка у калитки, такая маленькая в платке и фартуке, первым делом сообщает, что Диана «худющая, как жердь».
[indent] — Я исправлюсь, — серьёзно обещает Диана. — Вчера уже начала.
[indent] Бабушка смотрит на неё с сомнением, но в дом пускает. Взвешивать людей на глаз у них, видимо, семейное.

[indent] Связи тут нет. Ни одной палочки, только сиротливое «нет сети». Диана обходит двор, выходит за калитку, идёт вдоль забора к самому полю и поднимает руку с телефоном повыше, будто так можно дотянуться до Чикаго. У последнего столба она ловит одну дрожащую палочку. Снимает поле, лес, низкое солнце и угол дома с выгоревшими наличниками, отправляя весь урожай сестре.

[indent] Диана фыркает, прячет телефон в карман и ещё какое-то время стоит у забора, глядя на тёмную кромку за полем. Лес не двигается. Лес смотрит в ответ.
[indent] И первой почему-то отводит глаза она.