[indent] Выбирай игру на этот вечер. Кем ты будешь?

[indent] Доктором Харлин Квинзель — блестящим психиатром с безупречным послужным списком и диссертацией, которую никто не дочитал до конца или Харли Квинн — девочкой, которая однажды заглянула в чужое безумие и решила, что хочет там остаться. Разница между ними — один сеанс терапии и неправильно застёгнутый белый халат. Профессиональная деформация в чистом виде: ты приходишь лечить, а уходишь заражённой. Джекки Макларен, практикующий психолог, знала эту историю слишком хорошо, из учебников и чужих сломанных судеб, которые ложились на её стол аккуратными стопками клинических карт. Она знала, как это работает: сначала профессиональный интерес, потом сочувствие, потом — потеря границ, красиво звучащий термин для момента, когда ты перестаёшь понимать, где заканчивается пациент и начинаешься ты. Ирония выбора костюма не ускользала от неё ни на секунду. Но в этом и заключалась прелесть Хэллоуина — единственной ночи в году, когда тебе разрешается примерить свой страх и посмеяться ему в лицо.
[indent] Она взяла белый халат, укоротила рукава, надрезала подол так, чтобы он расходился рваными полосами при ходьбе, и нашила на спину красными нитками кривую надпись «Dr. Quinzel», где буквы намеренно плясали, словно их выводила рука, давно уставшая быть аккуратной. Под халатом тело обтягивала темно-зеленая водолазка, заправленная в узкие брюки, и грубые ботинки на шнуровке, в которых она выглядела так, будто собиралась не на вечеринку, а на ночной обход в Аркхэме. На шее болтался бейдж, который Эдди вырезал из картона и заламинировал с таким серьёзным лицом, будто изготавливал фальшивый паспорт: «Arkham Asylum. Dr. Harleen F. Quinzel. Access Level: Unlimited». Два хвостика, стянутые чёрными резинками, довершали картину, эта деталь одновременно детская и жутковатая, как и всё в Харли.
[indent] Макияж Джекки делала долго и тщательно, с хирургической точностью нанося белила и рисуя ромбы вокруг глаз, и в какой-то момент поймала себя на мысли, что женщина в отражении ей нравится своей дерзостью и готовностью быть нелепой, яркой, чужой самой себе. А потом она помогала с образом Эдди. Он сидел перед ней на краю ванны, запрокинув голову и закрыв глаза, доверчиво, словно ребёнок, которому мажут ссадину зелёнкой. Как она придерживала его подбородок кончиками пальцев и вела кисточкой от уголков губ вверх, рисуя эти знаменитые шрамы — рваную, расползшуюся улыбку, которая должна была пугать, но под её руками почему-то становилась нежной. Она старалась сделать их натуральными, неровными, с тенями и бликами, и Эдди сидел неподвижно, только иногда дёргая губой, когда ей приходилось проводить кисточкой по самому краю рта. Красная помада от MAC легла последним штрихом, Пресли наносил её сам, и его руки при этом не дрожали, а Джекки зачарованно следила за его движениями. — А теперь мне, — она подставила ему свои губы.
[indent] Дорога до особняка пахла туманом и бензином. Джекки прижималась щекой к спине Эдди, обхватив его за пояс обеими руками, и чувствовала, как вибрация мотора проходит сквозь её тело мелкой щекочущей дрожью. Она давно перестала бояться скорости, вернее, научилась бояться её правильно: не цепенея, а вслушиваясь, доверяя его рукам на руле и тому, как он притормаживал на поворотах чуть раньше, чем нужно. Вечеринка накрыла их, как тёплая волна. Музыка, пунш с мармеладными глазами, чьи-то восхищённые возгласы при виде их костюмов. Джекки пила немного, вела себя достаточно сдержанно (как, впрочем, и всегда) и несколько раз ловила себя на том, что просто наблюдает за Эдди, как он разговаривает, жестикулирует, как запрокидывает голову, когда хохочет, как алая улыбка Джокера на его лице становится совершенно его собственной. Он был красив этим вечером какой-то безрассудной, бесстыдной красотой человека, который наконец-то разрешил себе быть счастливым. И она знала цену этого «наконец-то». Им многое пришлось пережить. Она помнила июнь, похороны и его лицо — серое, незнакомое, лицо человека, у которого вынули что-то очень важное из середины груди и забыли положить обратно. Она держала его за руку тогда и не говорила ничего умного, она поддерживала его всем, чем могла. А в августе они отправились в долгожданное путешествие на троих, Фанни на заднем сиденье радостно высовывала нос в приоткрытую щелку окна. Их ждали разные города, отели и завтраки в придорожных дайнерах, а еще его постепенно возвращающийся смех — сначала тихий, как пробный звук настраиваемого инструмента, потом всё более уверенный. Теперь был октябрь, и Эдди смеялся в полный голос, и этот звук был, пожалуй, самым дорогим из всего, чем она владела.
[indent] — Веди, — Жаклин вложила ладонь в сгиб руки Эдди и позволила увести себя с крыльца в темноту. Тропа сузилась почти сразу. Музыка таяла за спиной как будто кто-то медленно закручивал ручку громкости. Впереди стеной стоял тростник, и Джекки подумала, что это похоже на вход в другой мир, туда, где действуют другие правила и время течёт не в ту сторону. Земля под ногами стала мягкой и податливой, как живая, и каждый шаг оставлял после себя лёгкое влажное чавканье. Воздух здесь был другим, плотным и болотистым, с привкусом тины и прелой листвы, и в нём отчётливо слышался тот непрерывный тростниковый шёпот, который можно было бы принять за голоса, если быть достаточно пьяным или напуганым.
[indent] Она заметила, как Эдди резко обернулся, будто на собственное имя, окликнутое в толпе. А затем с точностью наступил в лужу. И тут же вернулся к своему голосу экскурсовода по местным ужасам, к ножу и срубленным стеблям, к истории о плантации и нерассказанных жизнях. Но Джекки заметила ту секунду, короткую трещину в его веселом поведении, мгновенный сбой в программе праздника. Она не стала уточнять, что это было, есть вещи, которые нужно не вытаскивать на свет, а просто знать, что они рядом, и быть готовой, если они решат выйти сами.
[indent] Джекки смотрела на него снизу вверх, на зелёные пряди, на размытый грим, на эту безумную джокерскую улыбку, под которой прятался самый нежный из знакомых ей людей. — Знаешь, что мне нравится в этой метафоре? — она подошла ближе, когда он притянул её за полы пиджака. Его ладони прошлись по рукавам, поправляя плечи, и это простое хозяйское движение почему-то показалось ей интимнее поцелуя. Оно было очень родным и естественным.  — Что ты не сказал "сталкиваются", а именно "пересекаются" — это когда два пути касаются друг друга и продолжают идти рядом. Это гораздо точнее. — Она проследила за взглядом парня, направленному к небу: сегодня не было ни единой звездочки, все прятались облаками.
[indent] — Давай, всегда с радостью выкурю с тобой одну сигарету на двоих, — и в её голосе расплывалось ленивое тепло, которое появляется только в присутствии человека, рядом с которым не нужно подбирать слова.
[indent] Её пальцы нырнули в прохладную шёлковую подкладку левого кармана и нащупали знакомый металлический череп зажигалки. Рядом с ним покоился тюбик помады, и Джекки улыбнулась, потому что красная помада MAC в кармане Джокера — это самый милый и нежный жест со стороны её парня. Она щёлкнула зажигалкой, и маленький огонёк на секунду вырвал их лица из темноты. Два безумца в гриме, два взрослых человека, играющих в злодеев на краю тростникового поля. Но прежде чем поднести пламя к сигарете, Джекки заметила кое-что на земле, у самого основания бочки. Она наклонилась и подняла длинное, тёмное перо с маслянистым отливом, слишком крупное для болотной птицы и слишком ухоженное для случайной потери. Она повертела его в пальцах, разглядывая, как оно ловит отблеск при свете луны.
[indent] — Посмотри, — она протянула его Эдди, держа между указательным и средним пальцами, как сигарету, — странная находка для такого места, не находишь? Слишком красивое, чтобы быть здешним. — Джек отметила это легко, почти шутя, но где-то на периферии сознания мелькнула мысль — она находила перья в последнее время в самых неожиданных местах — одно у порога дома, одно в сумке, одно на подоконнике в кабинете, куда ни одна птица не могла бы залететь. Каждый раз она находила рациональное объяснение и каждый раз это объяснение казалось ей чуть менее убедительным, чем предыдущее. Но Джекки Макларен была человеком, который верил в нейронные связи, а не в знаки судьбы, и потому она просто убрала это наблюдение туда, где хранила всё необъяснимое, в дальний ящик, который когда-нибудь разберёт. — Эти перья в последнее время меня преследуют, — она рассмеялась и наконец поднесла пламя к кончику сигареты, зажатой в губах парня, прикрывая огонёк ладонью от ветра. Эдди затянулся глубокой затяжкой, выдохнул дым вверх, к облакам, и передал ей — это был их привычный ритуал, совершаемый обычно в темное время суток. Джекки в отличие от Эдди затянулась неглубоко, как он учил, придерживая дым на языке, а не в лёгких. Табак был горьковатым и тёплым, а вкус его губ на фильтре таким привычным и домашним, как всё, что касалось Эдди в последние месяцы. Она выдохнула и посмотрела, как дым смешивается с туманом.
[indent] — Знаешь, о чём я думаю? — она передала сигарету обратно и подтянула рукава пиджака, натянув их на пальцы, потому что воздух заметно остыл, — Харли Квинн влюбилась в Джокера, потому что приняла его хаос за свободу. Она была блестящим врачом, но ей было скучно быть правильной, а он предложил ей другие правила, и она приняла их целиком, не торгуясь. Это красивая история, если не думать о том, чем она заканчивается, — Джекки повернулась к Эдди, и в темноте её глаза блестели от пунша, от холодного воздуха, да и от всего сразу. — Но мы с тобой не они. Я не перестала быть врачом, когда полюбила тебя. И ты совсем не хаос. Ты — самый осмысленный выбор, который я когда-либо делала.
[indent] Тростник за их спинами качнулся, хотя ветра не было. Или, может быть, был, просто слишком слабый, чтобы почувствовать его кожей. А может кто-то действительно стал свидетелем их разговора...

[indent] — В машине я была одна.
[indent] Диана ответила сразу, почти машинально. Конечно, одна. Она давно была одна, если подумать, но Миша спрашивал не об этом.
[indent] — Но была ещё одна машина...
[indent] Стоило ей только произнести слова, и Янчар сама удивилась тому, как это прозвучало. Как факт, который она только пробовала на вкус впервые, произнося вслух то, что до сих пор существовало только внутри, в тёмном, мутном пространстве между памятью и догадкой. Была машина. Фары в зеркале. Слишком близко. Слишком быстро. Слишком...
[indent] — Мы столкнулись, или...
[indent] Она замолчала. Слово, которое шло следующим, было острым, и она не была готова его произносить. «Толкнули» — это слово требовало доказательств, объяснений, имён. А у неё не было ничего, кроме сломанных рёбер и памяти, которая выдавала картинку фрагментами, как испорченная плёнка.
[indent] — Я плохо помню, — закончила она.
[indent] Он ушёл, и палата стала больше. Странное ощущение, когда присутствие одного человека заполняет пространство, а его отсутствие обнажает пустоту, которую ты раньше не замечала. Дверь закрылась, и Диана осталась смотреть на неё ещё несколько секунд, прежде чем мама и сестра заполнили собой все пустоты внутри изнывающего болью сознания девушки.  Мила осталась в городе. Сняла что-то маленькое, временное, «пока ты не встанешь на ноги, и не спорь со мной». Мама должна была улететь через три дня — работа, обязательства, невозможность бросить всё, хотя Диана видела, чего ей стоило уйти из палаты в последний раз. Они не говорили о Максе. Мила пыталась дважды, настойчиво, со сжатыми кулаками, но Диана закрывала тему так, как умела лучше всего: улыбкой и переводом разговора. «Потом. Не сейчас. Я устала.» И Мила отступала, потому что спорить с сестрой, которая лежит в больничной палате, даже она не могла.
[indent] Дни шли. Тело срасталось. Синяки меняли цвет от чернильного к желтоватому, как плохая акварель, которую слишком долго размывали водой. Диана заново училась дышать полной грудью и не морщиться, получалось у неё не очень. Заново училась поворачиваться на бок. Как и училась быть  терпеливым, благодарным и удобным для всех пациентом. Она всегда была удобной. Это тоже навык выживания, если подумать.
[indent] Михаил Соколов. Она узнала его фамилию случайно или не совсем случайно, потому что подслушала, как одна из медсестёр упоминала парамедиков, которые привезли «ту девушку из кювета». Соколов. Русская фамилия. Это объясняло то, как он среагировал на её бред той ночью, на её «где я» и «мне холодно», на обрывки трёх языков, которые она выбрасывала в темноту, как сигнальные ракеты, не зная, какой из них долетит.
[indent] Попросить было трудно. Физически ничего сложного: просто подозвать медсестру, произнести фразу. Но Диана Янчар никогда не просила. Ни о чём. Она справлялась сама, благодарила за то, что дают, и не требовала того, что не предложено. Так она прожила двадцать девять лет, и менять систему в больничной палате казалось нелепым. И все же потребность оказалась весомее принципов.
[indent] — Простите, можно вас на минуту? — обратилась к медсестре, той самой, с мягким голосом и привычкой называть всех «солнышко». — Михаил Соколов, он парамедик... Он привозил меня сюда. Если это возможно... не могли бы вы передать, что я хотела бы с ним поговорить? Если ему будет удобно. Когда будет удобно. — Слишком много оговорок. Слишком много «если». Диана слышала себя со стороны и морщилась внутренне  от собственной осторожности, от привычки оставлять человеку столько путей к отступлению, что приглашение переставало быть приглашением. Медсестра улыбнулась и пообещала сделать всё, что в её силах.
[indent] Диана стала ждать. Хотя это чувство вызывало в ней смешанные чувства. Это было как минимум глупо. Он парамедик, у него смены, вызовы, чужие жизни, которые нужно спасать. Он не обязан приходить. Он уже сделал больше, чем должен был, — пришёл, проведал, привёл родных. Но каждый раз, когда дверь палаты открывалась — капельница, обход, Мила с пакетом фруктов, — Диана надеялась, что увидит его. Быстро, коротко, одним движением глаз — и тут же отводила взгляд, злясь на себя за эту секунду надежды, которую не удавалось спрятать даже от самой себя. Это не он. Конечно, не он. У него другие люди, которым он сейчас говорит «потерпите, ещё немного», тем же голосом, ровным и тёплым, который она помнила лучше, чем собственное отражение.
[indent] Прошёл день. Потом ещё один.
[indent] Диана рисовала. Мила принесла блокнот и карандаши, они были совсем не те, что она обычно использовала, дешёвые, из ближайшего магазина, но руки были благодарны за любое. Рисование помогало: линии, штрихи, абстрактные формы, которые постепенно складывались во что-то, чему она пока не давала названия. Это всегда помогало — когда мир становился слишком тяжелым, руки брали на себя то, с чем голова не справлялась.
[indent] На третий день она стояла у маленького зеркала над раковиной и пыталась расчесать волосы левой рукой. Зрелище было жалким. Правой рукой держать расческу в волосах было трудно, боль отдавала в ребра, сама рука не поднималась выше плеча без того, чтобы внутри не простреливало так, что темнело в глазах. Щётка застревала в спутанных прядях, и Диана дёргала осторожно, медленно, стиснув зубы не от боли и от бессилия. Такая простая вещь, она делала это каждый день не задумываясь, а теперь — целая операция, неловкая, неудобная, с перерывами на то, чтобы перевести дыхание и переждать, пока бок перестанет напоминать о себе.
[indent] Стук в дверь она услышала не сразу, потом решила, что это снова медсестра, или Мила, или врач с очередным осмотром. Обернулась, не выпуская щётку из левой руки, с волосами, которые были расчёсаны ровно наполовину, — и замерла.
[indent] Миша.
[indent] Он стоял в дверях так же, как в первый раз. Не в халате, просто человек. И Диана почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, будто что-то, что она держала натянутым несколько дней, наконец отпустило.
[indent] — Вы пришли, — произнесла она на выдохе и тут же поймала себя на интонации — слишком открытой, слишком честной: — Проходите. Садитесь, если хотите или как вам удобно. — Снова слишком много путей к отступлению, снова  привычка не занимать собой слишком много пространства. Она положила щётку на край раковины, неловко убрала волосы за ухо и повернулась к нему.
[indent] — Я хотела... — начала и остановилась. Слова, что Диана репетировала два дня, вдруг показались недостаточными. Все они. — Я хотела вас поблагодарить. По-настоящему. Не так, как тогда...
[indent] Она сделала шаг к кровати, медленно усаживаясь и придерживая бок, и осторожно набрала побольше воздуха в грудь, чуть поморщившись. — Я помню ваш голос той ночью. Я совсем немного помню, все в обрывках, но вы говорили мне потерпеть ещё немного. Я говорила бог знает что, наверное, половину вы не поняли... — она улыбнулась, и впервые за долгое время улыбка была не щитом, а чем-то настоящим, — но вы отвечали каждый раз. И мне кажется, это... это то, что не дало мне отключиться совсем.
[indent] Она замолчала. Тишина была нормальной, она не давила и не ощущалась неловкой. Просто тишина между двумя людьми, один из которых сказал что-то важное, а второй ещё не ответил.
[indent] — Спасибо вам, Миша, — сказала Диана, — за спасённую жизнь. Я не успела сказать это в прошлый раз, вы ушли раньше. То, что вы делаете заслуживает очень многого.

[indent] В палату вошёл Миша — так внезапно возник в дверях, что у Дианы окончательно выбило весь воздух из легких. Она задохнулась на его слове "Дианочка", произнесенном для роли, в которой он решил предстать для нежеланного гостя. Она это понимала. Но обращение зацепилось в подсознании, ведь он произнес её имя так, будто имел на это право. И что-то маленькое и забытое внутри сжалось от благодарности, которую невозможно было выразить вслух.
[indent] Макс стоял посреди палаты, уверенно расставив ноги так, как стоят люди, привыкшие занимать собой пространство. В его руках обозначался пышный букет, такой безупречно дорогой, что обычно выбирают не для радости, а для впечатления. Он швырнул его на постель, где под одеялом располагались ноги Янчар. Она вздрогнула от этого резкого действия. Она не просила цветов, но Макс никогда не спрашивал, чего она хочет, он решал за неё и преподносил это как заботу. Как же это раздражало Диану и уже приличное время. Именно скопленный багаж назревших претензий в их отношениях и стал причиной её желания расстаться. На секунду девушка отделилась от своего тела, разглядывая картину в палате будто бы со стороны птичьего полета. Двое мужчин в одной палате. Один принёс цветы и угрозы, другой — враньё во спасение. И Диана, лежавшая на больничной кровати с жёлтыми синяками на скулах и ноющей болью в голове и под рёбрами. В этот миг ей отчаянно захотелось раствориться в пространстве и времени.
[indent] Они стояли друг напротив друга, и Диана видела их обоих, как видит зритель сцену из партера: каждый жест, каждый сдвиг в интонации, каждую трещину в фасаде. Миша был спокоен. Корректен и вежлив ровно настолько, чтобы это не выглядело уступкой. А вот Макс был другим, и это пугало Диану больше всего. Она знала его три года. Макс Гордон не выходил из себя. Никогда. Это было его главным оружием — ледяная, непроницаемая выдержка, за которой прятались вещи, о которых Диана старалась не думать. Он мог улыбаться, произнося чудовищное, мог говорить тихо, когда хотелось кричать. Но  сейчас что-то шло не по его сценарию. Ровный тон дал первую трещину, когда Миша не отступил после второго безукоризненного «я пробуду здесь столько, сколько посчитаю нужным», а глаза стали походить на темные окна, в которых выключили весь свет. Диана пребывала в полном изумлении, ведь Михаил Соколов стоял перед Максом и не двигался с места. Кто-то смотрел на него и не отводил взгляд. Не боялся.
[indent] А затем Миша перестал быть вежливым. Планшет в его руках опустился, а голос зазвучал ниже и на градус проще, без профессиональной обёртки. Макс, привыкший управлять ситуацией, словно в шахматной партии, вдруг оказался в растерянности: Миша не сделал ход, он перевернул доску. После вспышки раздражения со стороны нежеланного гостя, пока Диана с тревогой ожидала, не перейдёт ли всё в драку, Соколов обратился к ней так, будто Макса здесь вовсе не было. В его вопросе и взгляде не было ни давления, ни подсказки, ни ожидания правильного ответа.
[indent] — Я не хочу разговаривать, — она даже не посмотрела в сторону Максима, у неё просто не было на это сил. Её голос звучал твердо и отчётливо. Каждое слово — отдельно, как камень, положенный на весы: — и я прошу вас выполнить просьбу врача и покинуть палату, — она постаралась дистанцироваться и говорила так, словно перед ней был чужой человек.
[indent] Улыбка Макса походила на зловещий недобрый оскал. — Хорошо, — сказал он, поправил рукав. Перевел оценивающий взгляд на Мишу, изучая преграду, возникшую на пути, затем — снова на Диану. — Мы с тобой ещё не закончили, Ди.
[indent] Макс, наконец, ушел, позаботившись о том, чтобы дверь за ним с треском захлопнулась. Наступила освобождающая тишина. Палата стала огромной: белой, пустой, гулкой, как комната после переезда, из которой вынесли всю мебель. Солнце по-прежнему нагло било в окно, а букет, который воспринимался Янчар совершенно отвратительным, лежал на её ногах. Предмет из его мира, который он оставил в её пространстве, как метку и напоминание: «Я здесь был. И я вернусь». Девушка протянула руку и одним движением сдвинула его на край, морщась от запаха одеколона, которым они пропитались. Букет съехал с кровати, мягко плюхнувшись на пол.
[indent] — Спасибо, — сказала она, не глядя на Мишу. Её выдавал и голос, и бледный вид. — Вы снова оказались очень вовремя. — Диана была так поглощена своим тревожным состоянием, что не могла дать простор той мысли, что крутилась где-то около: как Миша оказался так быстро и так рядом? Чтобы отогнать наползающие черные точки перед глазами, ей нужно было выпить воды. Совершенно элементарное действие. Графин на тумбочке, пластиковый стакан рядом. Диана потянулась к нему левой рукой, так как правая по-прежнему была заложницей рёбер, и взяла графин. Он был лёгким, почти пустым, и всё равно рука дрожала. Вода плеснула мимо стакана, а Диана замерла и уставилась на лужицу на тумбочке, как на доказательство собственного поражения. — Он найдёт меня, — это признание она озвучила больше для себя, чем для парня, стоящего рядом, — после выписки. Он знает, где я работаю, да и отследить человека для него совсем не проблема.
[indent] Липкое состояние удушающей тревоги не думало отступать. Диана потерла лоб трясущимися пальцами. Она думала о том, что больница — это всего лишь короткая пауза для неё. Временное убежище. Но стены закончатся, капельницы снимут и... двери откроют. Тогда она останется одна против чудовища, решившего присвоить её, как трофей и использовать при этом все имеющиеся у него возможности.
[indent] — Я думаю, что он причастен к аварии. Но я не могу этого доказать.
[indent] Тяжесть слов повисла в воздухе обременяющим грузом. Это признание слишком долго держали внутри, и стоило ему прозвучать, как внутри что-то окончательно сдвинулось. И Диана уже не знала, как себя остановить. Янчар попыталась вдохнуть глубже, но воздух будто не доходил до лёгких. Грудную клетку сдавило, словно изнутри кто-то медленно, не спеша, затягивал невидимую петлю. Сердце билось слишком быстро, сбивчиво, отдаваясь глухими ударами в висках. Она сжала край простыни, пытаясь зацепиться за реальность — за ткань, за боль в пальцах, хоть за что-то осязаемое. Но тело предавало: дыхание становилось поверхностным, в глазах продолжало темнеть, а мысли расползались, теряя форму.
[indent] — Я не справлюсь, — эту накрутку было уже не остановить, — когда я выйду отсюда, я останусь одна. И он это знает. — Она судорожно вдохнула, пытаясь выровнять дыхание, но вместо этого лишь закашлялась, сбившись окончательно. — Мне иногда кажется… что он следит за мной постоянно, где бы я не находилась. Это же ненормально, правда? — тихо, почти беспомощно. Вопрос повис между ними как отчаянная попытка Дианы удержаться на грани, за которую она уже начинала соскальзывать.

[indent] Вода возвращает ей хоть какое-то подобие контроля. Над температурой собственного тела. Лиза выкручивает кран так далеко влево, как позволяет механизм, и первые секунды кипятка по коже — это почти хорошо, похоже на наказание, которое она может выбрать сама. Лиза разрывает целлофан упаковки от новой мочалки зубами, потому что пальцы не слушаются, мелкая моторика — это первое, что отказывает, когда внутри всё сыплется, и она трёт кожу так, будто можно добраться до какого-то слоя, где всё ещё чисто. Трёт предплечья, трёт шею, трёт бёдра, там останавливается, замирает с мочалкой в руке, потому что тело вспоминает раньше, чем разрешает голова, и Лизу складывает пополам от беззвучного рыдания, которое забивает глотку и не выходит ни звуком, ни воздухом, только судорогой, от которой рёбра трещат.
[indent] Она садится на дно ванны, ноги просто подкашиваются. Вода бьёт в макушку, стекает по лицу, по закрытым глазам, по губам с привкусом меди, который никуда не делся, и Лиза сидит, обхватив колени, маленькая под душем в чужой квартире, в чужом теле, в чужой жизни, которая с сегодняшнего вечера — её. Пар заполняет ванную комнату, зеркало слепнет, контуры размываются, и это единственное, что сейчас милосердно, — не видеть себя. Не видеть ссадины на скулах, не видеть синяки, проступающие на запястьях, как чернильные кляксы на бумаге, не видеть собственных глаз, в которых что-то необратимо переключилось. Вода льётся, и Лиза считает капли, чтобы не считать минуты, чтобы не считать их, чтобы не вспоминать сколько, чтобы не вспоминать как, чтобы не вспоминать вообще, только счёт сбивается, потому что капли — это тоже про то, что течёт, а у неё по бёдрам текло тёплое и чужое, и мочалка в скрюченных пальцах бесполезна, бесполезна, бесполезна, — ничего не отмоется, уже никогда.

[indent] Лиза не знает, сколько проходит времени: пять минут или сорок. Вода давно остыла, или ей так кажется, или она просто перестала различать температуру, потому что всё тело — один сплошной ожог, синяк, одна сплошная рана, которой пока не придумали названия. Махровое полотенце пахнет кондиционером для белья и чем-то неуловимо чужим, домашним, чужой семьёй, чужим бытом, чужой нормальностью, в которую Лиза заворачивается, как в кокон, и стоит перед запотевшим зеркалом, не решаясь его протереть. Она одевается медленно, как человек, который заново учится обращаться с пуговицами. Каждое прикосновение ткани к коже — маленькое испытание: вздрагивает, когда рукав задевает ссадину на локте, замирает, когда резинка белья касается бедра, замирает и пережидает, стиснув зубы и медленно выдыхая.
[indent] Ваня зовёт из-за двери тихо и осторожно, как зовут человека, стоящего на краю.
[indent] — Всё хорошо, — Лиза говорит это не ему, а двери, стене, пространству между ними. Говорит неправду, но другие слова ей пока не принадлежат, а эти — «всё хорошо» — привычные, удобные, как разношенная обувь, в которой можно дойти хоть до конца, ничего не чувствуя. Она открывает дверь и не говорит ничего, только кивает. Мокрые волосы оставляют разводы, лицо без туши выглядит моложе, уязвимее, на нём проступают веснушки, которые обычно прячутся под тональным, и ссадина на скуле, которая теперь, без грязи и размазанной косметики, выглядит по-настоящему.

[indent] Спальня родителей встречает приглушенным светом от бра, свежим бельём, воздушным одеялом, откинутым приглашением. Лиза замирает на пороге. Кровать двуспальная, она такая огромная, кровать как поле, которое нужно пересечь одной, и от этой мысли внутри снова поднимается темная густая волна. Комната слишком большая, потолок слишком высокий, тени в углах слишком глубокие, и Лиза понимает с какой-то детской, безапелляционной ясностью, что не сможет здесь закрыть глаза, потому что темнота — это подворотня, темнота — это переулок, темнота — это то место, где её больше нет и одновременно где её навсегда оставили.
[indent] — Вань, можно я лягу у тебя? — её голос звучит как царапина на стекле, — в твоей комнате.
[indent] Его комната меньше и выглядит более заставленной: стол с ноутбуком, стул с перекинутой через спинку толстовкой, кровать у стены, — и от этой тесноты Лизе впервые за вечер становится чуть легче дышать. Здесь стены ближе, здесь потолок ниже, здесь всё пахнет им — табаком, кожей, чем-то хвойным от геля для душа и чем-то неназываемым, что она узнала бы из тысячи запахов. Лиза ложится на его подушку, натягивает одеяло до подбородка,  по телу проходит крупная дрожь, прощальная, будто что-то внутри наконец отпускает стиснутый кулак, — и запах подушки накрывает её, как накрывает тёплая ладонь лоб ребёнка в лихорадке. Ваня рядом. Он садится на полу или рядом, она уже не различает, потому что граница между ней и миром стирается, глаза закрываются, и голос выходит сам, как выходит последний воздух из проколотого шара, звучит тихо и ровно, почти спокойно, но только потому, что на все остальное больше не осталось топлива.

[indent] — Хочу уснуть, — шепчет с закрытыми глазами, — и хочу, чтобы утром всё это оказалось сном. Самым жутким кошмаром, который мне когда-нибудь снился, — Лиза прижимает его подушку к лицу, и слова выходят глухо, через ткань, через запах, через то единственное, что сейчас удерживает её на поверхности. — Просто самый страшный сон, понимаешь? Я проснусь и мне будет плохо минут пять, а потом я пойду варить кофе и забуду. Люди забывают сны, даже самые страшные, к обеду уже не помнят. Я хочу так. Я хочу не помнить к обеду, — голос начинает плыть, проваливаться в тёплые ямы пауз, — потому что если это не сон... — длинный вдох, — я не знаю. Я правда не знаю, что с этим делать. Я не знаю, как завтра встать. Как мне потом по улице идти. Как мне... — пальцы ослабевают на подушке, мысль не заканчивается, рассыпается, — как мне потом... быть... — и между словами возникает пустота, всё более долгая, всё более мягкая. Тело, измученное, избитое, отравленное адреналином и страхом, сдаётся раньше, чем сознание даёт разрешение, и Лиза проваливается в сон на полуслове, с подтянутыми коленями к груди, в маминых носках и кофте, в его запахе, в его комнате, в его жизни, куда она позвонила из подворотни, потому что его номер стоит в контактах первым, хотя она набирала его полностью, все одиннадцать цифр, по памяти, окоченевшими пальцами, — и не промахнулась ни разу.

[indent] Но сон не держит её долго, в какой-то момент он её предаёт.
Первое время Лизу окутывает темнота, блаженная, непроницаемая, без картинок, без звуков, без запахов, просто чёрный бархат небытия, в который она проваливается с благодарностью и облегчением. Тело отпускает судорогу, мышцы размягчаются, дыхание выравнивается, и где-то на самом дне сознания теплится робкая, идиотская надежда, что может быть организм окажется милосерднее разума, может быть усталость победит память, может быть — может быть — может быть.
[indent] Не может.
[indent] Мозг ждёт, пока она ляжет удобнее, пока расслабится до конца, пока утратит последний контроль, — и включает проектор. Заевшая киноплёнка дёргается, щёлкает, стартует не сначала, а с середины, с самого грязного и точного кадра: кирпичная стена, шов дома, вдавленный в щёку так глубоко, что она чувствует каждую выбоину, каждую песчинку раствора, и запах — мокрый камень, чьё-то дыхание в затылок, перегар, смех. Самое невыносимое, они смеялись, пока она задыхалась, им было смешно, когда ладонь зажимала ей рот и нос одновременно, и Лиза во сне делает то, чего не сумела наяву, — кричит. Кричит так, как будто крик может отмотать плёнку назад, как будто если сделать это достаточно громко, реальность треснет и пустит её обратно, в тот вечер, на ту развилку, где она могла вызвать такси, могла позвонить папе, могла остаться в библиотеке ещё на полчаса, могла — могла — могла — но не стала.
[indent] Крик выдирает её из сна рывком, с мясом, с кровью и болью, что ещё не знает, куда деться, и поэтому заполняет всё сразу: горло, грудь, виски, кончики пальцев. Лиза сидит на кровати Вани и не понимает, где она, не узнаёт стен, не узнаёт потолка, не узнаёт собственных рук, вцепившихся в одеяло. В темноте её зрачки расширены до краёв радужки, рот жадно глотает воздух, из горла выходит звук, который не похож ни на плач, ни на слова, — что-то первобытное, животное, звук существа, которое загнали.
[indent] Плёнка не останавливается. Плёнка продолжает крутиться за открытыми веками потому что везде темнота комнаты — это темнота переулка, и тень от шкафа — это силуэт, и звук холодильника с кухни — это чей-то смех, и собственное дыхание — это чужое дыхание в затылок, и Лиза не может переключить ни одного канала, потому что все частоты забиты одной и той же передачей, которая транслирует по кругу: руки на её бёдрах, ткань рвётся, воздуха нет, лезвие блестит, голос говорит что-то, чего она не хочет разбирать, но разбирает, ведь, мозг предатель, мозг записал каждое слово и сохранил в папку. Её нельзя удалить, нельзя переименовать, нельзя запаролить, можно только открывать — снова и снова и снова.
[indent] — Я не могу, — она не может объяснить что именно не может, потому что не может всё: не может дышать, не может лежать, не может сидеть, не может закрыть глаза, не может открыть глаза, не может быть здесь, не может быть нигде. — Они не уходят, — пальцы вцепляются в виски, в мокрые волосы, вминают, давят, будто можно выдавить картинку, как гной из раны, — они всё время здесь, я их вижу, я закрываю глаза и вижу, открываю и всё равно вижу, я не могу это выключить. Как это выключить? — голос срывается, слова налезают друг на друга, спотыкаются, перепрыгивая друг через друга. — Я не буду спать, если я засну, они опять придут, я не хочу спать, я не буду.
Лиза задыхается. Воздух входит короткими рваными глотками и не доходит до лёгких, застревает где-то в гортани, как застревает крик, как застревают слова, как застревает всё, что этой ночью пытается через неё пройти. Тело работает против неё — трясётся, как от высокого напряжения, мелкой нескончаемой дрожью, от которой стучат зубы, от которой прикушен язык, от которой во рту снова медный привкус, и Лиза понимает, это не закончится к утру.
[indent] Это не сон, из которого можно проснуться.
[indent] Это не кошмар, который забудется к обеду.

[indent] Зачем она это сделала?
[indent] Вопрос крутился по кругу, как заевшая пластинка, в те дни после визита Макса, когда палата снова стала тихой, а синяки продолжали менять цвет, подчиняясь расписанию, которое не зависело от её желания. Зачем она рассказала Мише про свои подозрения? Зачем впустила чужого человека в то, что должно было остаться за закрытой дверью, за двумя словами «всё хорошо», которые она научилась произносить так убедительно, что иногда верила сама? Диана Янчар злилась на себя. Тихо, аккуратно, привычно, как обычно злятся, когда запрещено это делать вслух. Она показала ему свою слабость, панику и исповедь, о которой никто не просил. Зачем он вообще вернулся тогда? Зачем вошёл с планшетом, разыграл спектакль, встал между ней и Максом? Диана искала объяснение и находила только одно, рациональное, удобное: он чувствует ответственность. Она — его пациентка, пусть формально уже и нет, но он привёз её сюда, в эту больницу, в этих стенах он работает, и пока она здесь — она его ответственность. Только в профессиональном смысле. Всё остальное — её воображение, помноженное на одиночество и обезболивающие. А полиция... Диана и сама была бы не прочь набрать номер, написать заявление, рассказать про фары в зеркале, про кухню, про «ты никуда не денешься». Но у Максима Гордона были связи. такие, что превращают жалобы в бумажки, а бумажки — в ничто. Она видела, как он решал вопросы. Один звонок, и штраф исчезал. Два звонка, и аренда пересматривалась. Три — и человек, который ещё вчера стоял на своём, вдруг менял мнение и не мог объяснить почему. Соревноваться с этим было всё равно что выйти с карандашом против бульдозера.

[indent] Утро выписки было совершенно безоблачным и от этого ещё более неправильным. Больничные счета в Америке не оставляют места сентиментальности. Диана знала это и раньше, а теперь же увидела в цифрах. Каждый день в палате стоил столько, что проще было не думать, а просто подписать бумаги и уйти, пока сумма не стала ещё одним переломом — финансовым. Восстанавливаться ей предстояло самой, дома. Если бы дом у неё был. Мила нашла вариант — студия подруги в Пилзене, крошечная, как шкатулка, рассчитанная на одного человека и то с натяжкой. Мила жила там уже неделю и спала на надувном матрасе у стены. Добавить в это уравнение Диану означало превратить студию в банку сардин. Жутко неудобно, невыносимо стеснительно, и Диана заранее чувствовала, как будет вжиматься в угол и извиняться за своё существование. Но выбора не было. Больничный действовал до конца месяца, а дальше — работа, аренда, документы, жизнь. Всё то, что требовало фундамента, а у Дианы под ногами были руины.
[indent] Она собирала немногочисленные вещи, уместившиеся в один шоппер, когда дверь открылась. Она снова заметила в дверях Мишу и смутилась. Пять слов от него, звучащие, как приговор. Его голос звучал нарочито небрежно, брошенный через плечо, как что-то несущественное, но Диана услышала каждую букву отдельно, и каждая прошла по позвоночнику холодом, от шеи до поясницы. Ноги стали ватными. Шоппер в руке — тяжёлым, хотя в нём не было почти ничего. Глаза, которые секунду назад спокойно смотрели на пейзаж за окном, заметались — по двери, по стенам, по лицу Миши, — ища выход, укрытие, что угодно.
[indent] Макс. Внизу. Ждёт. Ну конечно, ждёт, кто бы мог сомневаться! Диана почувствовала себя дурочкой, считавшей обратное. Её глаза намокли. Быстро, некрасиво, неконтролируемо, и она ненавидела себя за это, потому что плакать при людях означало проиграть, а Диана Янчар никогда не плакала на людях. Она быстро скосила взгляд на знакомые стены палаты. А дальше события закрутились так быстро, что Янчар никак не успевала все понять и переварить. Коридор, ординаторская, три пары незнакомых глаз. Кто больше был удивлен, они или она? Взгляд метнулся на ключи, протянутые ей. Она искала инстинктивно подвох, потому что три года рядом с человеком, у которого каждый жест имел двойное дно, научили её проверять всё. Каждый подарок. Каждое слово. Каждый ключ. Что он захочет взамен? Чем это обернётся? Какой счёт ей выставят потом? Она смотрела в его уставшее лицо, раздражённое собственным же поступком, и не находила двойного дна. Вернуться обратно в коридор к парадному выходу совсем не хотелось.
[indent] — Согласна, — сказала она твердо и взяла ключи.

[indent] Квартира Михаила Соколова была похожа на него самого — присутствовала, но не настаивала. Две комнаты, кухня, коридор. Чисто, аккуратно, как бывает у людей, которые не успевают устроить бардак, потому что почти не бывают дома. Мало мебели: диван, стол, стул, кровать за стеной. Ни картин, ни фотографий, ни магнитов на холодильнике, ни одной из тех мелочей, которыми люди метят территорию. Здесь не жили, здесь иногда появлялись — переночевать, переодеться, переждать между сменами. Транзитная зона, а не дом. Диана поставила сумку у двери, разулась, постояла в коридоре, прислушиваясь к чужой тишине. Чужая квартира пахла иначе, чем больница, чем-то нейтральным. Душ она приняла первым делом, долго стоя под водой, смывая с себя больницу: запах, ощущение, две недели белых стен и чужих рук. Комнату с диваном она заняла без внутренних дебатов — спальня чужого человека была территорией, на которую она не имела права. Диван оказался удобнее больничной кровати, и этого было достаточно. Она легла, натянула плед до подбородка, посмотрела в потолок, обычный потолок с маленькой трещиной в углу, и впервые за долгое время почувствовала, как тело расслабляется. Но на один градус ближе к нормальному.
[indent] Телефон зазвонил в семь вечера. Это был Макс. Она смотрела на экран, на его имя, и не брала трубку. Он позвонил снова. И снова. Четыре звонка, пять, шесть. Каждый — как удар в дверь, которую она заперла. На седьмом Диана взяла телефон, зашла в контакты и заблокировала номер. Экран, наконец, погас, и стало тихо, и тишина была другой. Не пустой, а заслуженной.
[indent] Захотелось зверски есть. Больничная еда оставляла после себя ощущение, что тебя кормили идеей еды, а не самой едой. Диана открыла холодильник и обнаружила, что, в общем-то, ожидала: пустоту, слегка разбавленную пакетом замороженных пельменей, бутылкой кетчупа с просроченной датой и одиноким яблоком, которое лучшие дни оставило где-то позади. Закрыв холодильник, Янчар отправилась на поиски магазина. Набрала то, что умела готовить с закрытыми глазами: курицу, овощи, рис, специи. Масло, яйца, хлеб. Нормальные продукты, из которых получается настоящая еда, а не её замороженная тень. Готовка заняла руки, и голова наконец замолчала. Это работало всегда, как бег или рисование, как всё, что переключало тело в режим действия, а мозг в режим тишины. Кухня наполнилась тёплым, домашним запахом жизни.

[indent] Миша появился позже, чем через сутки. Диана открыла ему дверь, отметив, насколько это непривычно и странно во всей сложившейся ситуации. Выглядел он больше похожим на уставшего зомби, она дала ему пространство без лишних вопросов, зная, что после смены человеку нужно побыть в тишине и не видеть чужих лиц. Слышала, как он прошёл в спальню. Как закрылась дверь. Как наступила тишина. Он спал, а Диана сидела на кухне с блокнотом и рисовала. Она рисовала его кеды, оставленные у двери, потрёпанные, с грязноватыми шнурками, которые стояли небрежно, как будто их хозяин скинул на ходу и забыл. Карандаш двигался легко, левая рука уже привыкла быть главной, и штрихи ложились уверенно. Она не отдавала себе отчёта в том, что рисует. Просто — рука, карандаш, бумага. Контуры, тени, шнурки. Обычные кеды обычного человека, который трижды спасал её и, кажется, сам не понимал зачем.
[indent] Позднее Диана разговаривала по телефону со страховой компанией. Голос на другом конце был вежливым и равнодушным одновременно — профессиональное сочувствие, отмеренное по протоколу. Машина не подлежит восстановлению. Тотальная гибель транспортного средства. Вопрос, собственно, стоял о том, остались ли живы пассажиры. — Остались, — сказала Диана сухо. — С ними вы сейчас и разговариваете. — Она попросила осмотреть машину. Ей нужно было увидеть следы. Краски, свидетельства удара, чего-то, что можно сфотографировать, показать, предъявить. Чего-то, что превратит её «я думаю» в «я могу доказать».
[indent] — Мисс Янчар, осмотр не имеет практического смысла. Автомобиль находится на площадке утилизации, и в ближайшее время...
[indent] — Я хочу его осмотреть. Это моё право.
[indent] Возникла пауза, сопровождающаяся шелестом бумаг или клавиатуры — в наше время не отличишь.
[indent]— Мисс Янчар, мистер Гордон уже связывался с нами по данному вопросу. Он указал, что является вашим...
[indent] — Мистер Гордон не является мне никем. — Диана перебила, и голос её стал таким, каким не был ни разу за всё время в больнице. Холодным, ровным, звенящим, как натянутая струна. — Он не имеет никакого отношения к моему автомобилю, к моей страховке и к моей жизни. Если он звонил вам от моего имени, это было сделано без моего согласия. Если это повторится, я буду вынуждена обратиться к адвокату.
[indent] Диана закончила разговор, положив телефон на стол и несколько секунд просто сидела, глядя на свои руки. Шаги из спальни она услышала не сразу. Миша появился на кухне заспанный, немного помятый, с лицом, на котором смена оставила свой автограф и от того очень милым. Диана почувствовала укол вины. — Простите, я разбудила вас? — Он что-то ответил, и она кивнула на плиту, где ждало то, что она приготовила несколько часов назад. — Я приготовила поесть. Если хотите — разогрею. Там курица с овощами и рис. Ваши пельмени я не тронула, — она улыбнулась. Легко, почти незаметно. Настоящей улыбкой, а не щитом, — они выглядели так, будто пережили больше, чем я.
[indent] Тишина. Кухня. Запах еды. Чужая квартира, в которой впервые за долгое время пахло домом.
[indent] — Миша, — сказала она, и его имя далось ей легче, чем «Михаил», легче, чем «вы», легче, чем все формальности, которыми она обкладывалась, как подушками. — Я не буду вас долго стеснять. Я очень благодарна за всё, что вы сделали, и постараюсь как можно скорее найти себе жильё. Мне просто нужно несколько дней. Может быть, неделя, если это будет умесно.
[indent] Она говорила и слышала себя — снова слишком много оговорок, снова пути к отступлению, снова «если вам удобно» и «я не займу много места». Привычка не занимать собой пространство. Привычка заранее уходить, чтобы не попросили. Привычка быть благодарной и незаметной одновременно, без перерыва, всю жизнь.
[indent] Её глаза зацепились за раскрытый на столе блокнот с рисунком. Кеды у двери. Она надеялась, что он не заметит.

Макс Джармуш
Max Jarmusch

<!--Анти-в-строчку для Сообщений и Репутации © deff -->
<script type="text/javascript">
function changeS(sc,ch,st){$(sc).parent().each(function(){$(this).html($(this).html().replace(ch,st));});}
   changeS('#navadmin','Администрирование','admin');
   changeS('#navindex','Форум','forum');
   changeS('#navuserlist','Участники','users');
   changeS('#navsearch','Поиск','search');
   changeS('#navprofile','Профиль','profile');
   changeS('#navpm','Сообщения','mess');
   changeS('#navlogout','Выход','logout');
   changeS('#navregister','Регистрация','registration');
   changeS('#navlogin','Войти','login');
   changeS('#navextra1','Закладки','bookmarks');
   changeS('#navadmin','Администрирование','admin');
   changeS('#pun-stats h2 span','Статистика форума','Statistics');
</script>

Летом 2007 года, между вторым и третьим курсом в университете, дядя Джим позвонил Макс и сказал: «У меня тут кое-что снимается в Нью-Йорке. Мне нужна девочка на пару сцен». Съёмки заняли четыре дня. Фильм назывался «The Still Hours». Все в стиле Джармуш: медленный, красивый, с длинными планами и диалогами, после которых непонятно, что произошло, но ощущение остаётся. Макс играла девушку без имени, в титрах она значилась просто как «Her». Пара сцен, немного реплик, много молчания. И одна сцена, которая всё изменила. Сцена снята одним длинным планом: она медленно раздевается без лишней эротики и стыда, садится на край кровати и начинает говорить с мужским героем фильма о погоде. О том, что скоро дождь. О том, что её мать выращивает гортензии. Камера не отводит глаза, героиня Макс — тоже. В этом контрасте — голое тело и разговор о гортензиях, продажность ситуации и абсолютная человечность интонации, в этом контрасте весь замысел Джима.

[indent] Она берёт его руку не сразу, сначала смотрит на эту протянутую ладонь, открытую, спокойную, терпеливую, и думает о том, что есть жесты, которые невозможно подделать, есть что-то в том, как человек протягивает руку, вот Нуап просто предлагает и просто ждёт, — что-то, чему нельзя научиться в академии, что-то, что либо есть, либо нет, и у него это есть, и именно поэтому он опасен, именно поэтому Коллин Харт был прав, когда говорил ей: «будь осторожна, Саттон, не с ним — с собой». Она берёт его руку, встаёт, и мир меняет ось, потому что она босиком, туфли стоят где-то под столом, забытые, ненужные, и пол оказывается холодным, гладким, почти ледяным, а его ладонь — горячей. Этот контраст проходит через неё как электрический разряд: холод снизу, тепло от него, и она становится ниже, теряет те несколько дюймов, которые давали каблуки, и ей приходится запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд. В этом было что-то новое, что-то, к чему она не была готова, — ощущение хрупкости, уязвимости, которое она не испытывала с тех пор, как научилась стрелять. Его рука ложится на её талию, её ладонь укладывается на его плечо. И они начинают двигаться. Это не танец в обычном смысле и восприятии. Это что-то иное, что-то, у чего пока нет названия, потому что в клубе, — когда бас вибрировал в стенах и в её рёбрах, и темнота пахла дымом и чужими духами, тело Джун работало как оружие, каждый изгиб просчитан, каждый взгляд через плечо — на три хода вперёд, — в клубе она танцевала с объектом, с заданием, с досье в коричневой папке, которое она выучила наизусть, и всё, что чувствовало её тело, было инструментом, направленным, управляемым, контролируемым до последнего миллиметра. А сейчас пианино ведёт мелодию, медленную, почти ленивую, дождь за окном аккомпанирует мягким шелестом, его большой палец рисует маленький невидимый круг на её пояснице, и Джун понимает, что её тело подстраивается под его движения без любых команд, без приказа, без плана, что её дыхание замедляется, синхронизируясь с его.

[indent] Она прижимается щекой к его груди и слышит его сердце. От этого ровного звука что-то внутри неё ломается, тихо и незаметно, как трещина на льду, которую не видно, пока не наступишь. Потому что сердца не врут. Потому что досье, протоколы, коричневые папки — всё это не готовило её к тому, что у объекта задания будет сердце, которое бьётся вот так, — ровно, надёжно, тепло, — под её щекой, в её ушах, внутри неё.

[indent] Джун слышит предупреждающий голос куратора и продолжает танцевать.

[indent] Пианино замедляется, растягивая последние ноты, как сироп или мёд, как что-то тягучее и сладкое, что не хочет заканчиваться, и когда музыка умолкает, они останавливаются, но не отстраняются, стоят в этой тишине, полной дождя и чужих голосов и их собственного дыхания, и Саттон чувствует, как рука Адриана всё ещё лежит на её талии, и знает, что её ладонь всё ещё на его плече. — Правда или действие? — спрашивает она и чувствует его дыхание на своих волосах. Адриан выбирает вновь действие, и на губах Джун разыгрывается теплая, интригующая улыбка.

[indent] — Поцелуешь меня?
[indent] Два слова. Вопрос, а не приказ. Три слога, в которых живёт всё — и легенда, и задание, и девочка, которой когда-то разрешали быть тёплой, и агент с пустым взглядом, которым она стала потом, — и Джун не знает, кто именно из них сейчас просит. Это, пожалуй, самое страшное, что случилось с ней за весь этот вечер.