[indent] Макс Джармуш снимает кольцо где-то между трапом и рукавом, машинально, как снимают резинку с волос. Безымянный палец на левой руке секунду помнит тяжесть, потом забывает, и кольцо соскальзывает в карман пальто, туда, где уже лежат посадочный талон, мятная жвачка и, кажется, чек из Whole Foods двухнедельной давности, потому что Макс Джармуш может выиграть корпоративный спор на триста миллионов, но не способна вовремя вычистить карманы. Палец голый, бледный, с тонкой вмятиной, и если кто-нибудь спросит, она скажет, что забыла дома. Если спросит мама — скажет, что отдала на чистку. Если спросит отец... а отец не спросит, потому что Роберт Джармуш замечает прецеденты, а не безымянные пальцы, и Макс невольно благодарна ему за это. Илая остался в Нью-Йорке. В их квартире среди мебели, которую они выбирали вместе и которая теперь кажется Макс чужой, как номер в хорошем отеле, где всё продумано, всё на месте, и ничего не трогает. Она сказала ему, что хочет побыть с семьёй. Он сказал "конечно", и в его голосе звучало искреннее понимание и принятие, такое, что Макс чуть не закричала. Её план был прост: долететь, доехать, переступить порог родительского дома и не расплакаться от запаха маминой запеканки, потому что запеканка означает, что её всегда ждут в родном доме. 

[indent] Пара часа в воздухе. Женщина на соседнем кресле лет пятидесяти, с бирюзовыми серьгами и загаром из солярия рассказывала про внука, или про ремонт, или про внука, который делает ремонт. Макс не уловила, потому что кивала и угукала с тем безупречным автопилотом, который вырабатывается у юристов после третьего года корпоративных ужинов, где нужно слушать чужие истории про гольф, как будто это самое захватывающее, что с тобой случалось. "Ага. Да что вы. Надо же. Правда? Ну надо же." Женщина была довольна, Макс была далеко, где-то между стыком стен и потолка в нью-йоркской квартире, где она лежала неделю назад, глядя на трещину в штукатурке, и думала: я не люблю этого человека. Не "разлюбила", нет, Макс наконец-то честна с собой, она поняла, что любила Илая так, как любят правильное решение. Логично, обоснованно, с хорошими перспективами роста. Пятилетний бизнес-план вместо бабочек в животе, полтора года назад это казалось зрелостью, а теперь кажется приговором.

[indent] Эскалатор несет её вниз. Чемодан на колёсиках послушно ползёт следом, Макс думает отом, как скажет маме. По телефону не решилась — Лорен Джармуш умеет молчать так, что по телефону это молчание весит тонну, а вживую хотя бы можно увидеть её глаза. Макс репетирует формулировки с профессиональной дотошностью, подбирая слова, как подбирает пункты контракта, чтобы не соврать, но и не сказать слишком многого, чтобы оставить пространство для манёвра. Макс Джармуш всегда оставляет пространство для манёвра, даже когда манёвр — это просто не расплакаться в аэропорту.
[indent] — Макс!
[indent] Мужской голос окликнул её или кого-то другого? Это же аэропорт в самом деле. Но голос повторил её имя и показался ей знакомым, прошел по краю сознания и соскользнул, как вода по стеклу. Она знала, что её никто не встречает, поэтому пошла дальше. Голос прозвучал ближе и громче. Как будто имя дёргают за рукав, заставляя обернуться, и она оборачивается. Рука на её запястье, и Макс вздрагивает — карие, тёплые глаза с фирменной искрой в уголках, которые она узнала бы на любом расстоянии, в любом аэропорту мира, эти глаза смотрят на неё так, будто она и есть подарок, о котором не просили.

[indent] Это Гай. Её Гай, настоящий, в аэропорту Нового Орлеана, с двумя чемоданами и улыбкой на всё лицо. Макс чувствует, как что-то туго стянутое внутри, сведённое в узел на протяжении последних месяцев вдруг отпускает. Он наклоняется, охотно отвечая на объятия, и чувствует, как ладонь парня касается её волос. Макс на секунду закрывает глаза, уткнувшись лицом ему в плечо, ровно одна секунда, которую она себе позволяет, прежде чем включиться обратно, прежде чем стать снова Макс-которая-в-порядке.
[indent] — Голдман, — говорит она, отстраняясь, и голос чуть хрипит, но она уже улыбается, — следишь за мной?
[indent] Он говорит про эскалатор, про волосы, и Макс машинально трогает прядь, непривычно светлую, и вот оно, она видит, как он смотрит, и это тоже узнаваемо, это а/так в его стиле, этот взгляд, в котором восхищение даже не пытается притвориться чем-то другим. — Нравится? — спрашивает она, и тут же, не дожидаясь ответа: — можешь не отвечать, тебе всегда нравятся блондинки!

[indent] Стеклянные двери разъезжаются, впуская Гая и Макс в родной город. Воздух снаружи влажный, тёплый, по-новоорлеански мягкий, пахнущий выхлопом и чем-то цветочным, чем-то живым.
[indent] — Это Молли виновата, — Макс продолжает тему волос, посвящая друга в историю своего преображения. Её руки жестикулируют, потому что Макс не умеет рассказывать без рук, это генетическое. — Молли Чен, мы с ней в одном отделе. Она пришла после выходных с новой прической, называется платиновый боб, и получила охапку комплиментов, "о боже, Молли, ты потрясающая", а у меня такое лицо, — она показывает лицо, серьёзное, с прищуром, — как будто я изучаю улику. И я думаю: а почему нет? Всю жизнь каштановые волосы, так предсказуемо. Я записалась в тот же салон в тот же вечер. Стилист спросил, уверена ли я, я ответила: "Нет. Делайте!" — она смеётся, — знаешь, сколько времени на это ушло? Шесть с половиной часов! Я прочитала весь New Yorker на телефоне и два раза чуть не сбежала, но сбежать с фольгой на голове — это не тот выход, который я была готова совершить.

[indent] Гай предлагает "Хайдаут", и Макс слышит в этом предложении свой шанс на спасение. Не домой. Не к вопросам. Не к маминому молчанию и голому пальцу, который мама заметит в первую же секунду. Макс достаёт телефон, набирает маму, и голос её звучит легко, почти беззаботно, быть может, лучшая роль, которую она сыграла за последний год.  Она оставляет сообщение на её автоответчик. — Мам, привет, я села, всё хорошо. Слушай, я задержусь немножко, встретила Гая в аэропорту, представляешь? Да, Голдмана. Мы посидим где-нибудь, я буду к ужину. Или к позднему ужину. Целую.

[indent] Она убирает телефон и поворачивается к Гаю, в глазах мелькает настоящее озорство, как в детстве. — Ну, Голдман, — говорит Макс, поднимая руку, и жёлтое такси уже перестраивается к обочине. Внезапно весь этот день необъяснимо, без всякого плана, стал чуточку лучше и легче. — Вези меня пить коктейли. Расскажешь, от чего ты сбежал, я расскажу, от чего сбежала я. Как в старые добрые.
[indent] Такси останавливается, Макс открывает дверь, и прежде чем сесть, оглядывается на Гая через плечо, движение, от которого золотистые пряди рассыпаются по спине, и подмигивает. — Ты угощаешь.

[indent] Дома было тихо.
[indent] Диана закрыла дверь, повернула замок дважды, как делала каждый раз, когда оставалась одна, и прислонилась спиной к двери. Выдохнула. Коридор. Знакомые стены, которые на нее не давят. Вешалка, тумбочка, ключи, полутьма сумерек. Здесь все было безопасно. Её тело ещё держало себя в режиме "все нормально", хотя нормальным все не было с того момента, как Макс шагнул к столику в кафе. Но она уехала, она не стала слушать, она сказала "нет". Она села в такси. Она здесь, в безопасности.
[indent] Янчар сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, затем прошла в комнату и переоделась. Домашняя футболка — Мишина, свободная, доходящая до середины бедра, которую она взяла из стопки чистого белья в первый день и так и не вернула. У нее было совсем мало вещей, но перспектива вновь встречаться с Максом, чтобы забрать свои вещи из его дома, вгоняла в ужас. В майке Миши было спокойнее. Глупо, необъяснимо, но спокойнее, как в детстве, когда натягиваешь одеяло на голову и веришь, что стены из ткани могут защитить. Прошло еще какое-то время, которого девушка не заметила, занимаясь рутиной. Телефон мигнул, это был Миша с коротким посланием, в котором значилось, что Диане не стоит его сегодня ждать. Она занесла палец для ответной реакции в виде эмоджи, но не успела отправить сообщение, как в дверь раздался звонок.
  [indent] От неожиданности все тело вздрогнуло, как от удара тока. Короткий, резкий звук, от которого сердце подлетело к горлу и застряло. Диана замерла, сидя на диване, не двигаясь и не дыша, глядя в сторону прихожей, как будто дверь могла стать прозрачной от взгляда. Наступила тишина... Секунда, две, пять. Это не мог быть Миша, он только прислал ей смс о том, что сегодня не вернется домой. Может быть, ошиблись квартирой. Может быть, соседи. Может быть... Звонок повторился, на этот раз более длинный, передающий свою настойчивость. За ним последовал стук, совсем не вежливый, не костяшками пальцев, а кулаком, таким тяжёлым и злым, от которого дверь отозвалась утробным гулом. Решительно встав, Диана последовала к двери, ноги ощущались немного ватными, и каждый шаг до двери давался так, будто пол стал жидким. Она подошла, медленно и осторожно наклонилась к глазку, как наклоняются к краю обрыва, зная, что внизу что-то, на что не хочется смотреть.
[indent] Макс. Её страхи оправдались.
[indent] Он стоял в коридоре с лицом, на котором не было ни одной из его привычных масок. Ни обеспокоенного партнёра, ни обаятельного незнакомца, ни раскаявшегося мужчины. Лицо было голым. Злым. Таким, которое Диана видела только за закрытыми дверями, только в моменты, когда маски были не нужны, потому что зрителей не было. В ужасе она отпрянула от глазка, спина упёрлась в стену коридора, и Диана стояла, зажав рот ладонью, чтобы не издать ни звука. Потому что звук — это подтверждение. Звук бы означал, что она точно здесь, она дома, она за этой дверью. А пока она молчит, пока она всего лишь собственная тень, может быть, он уйдёт? Ответом на ее предположение стал очередной стук.
[indent] — Диана! — голос, приглушённый дверью, но узнаваемый. Тихий шипящий голос, который был хуже крика, потому что крик — это потеря контроля, а Макс контролировал даже свою ярость. — Я знаю, что ты здесь. Открой.
[indent] Она не ответила. Просто продолжала стоять, вжавшись в стену, и чувствовать, как тело переключается в режим, который она знала слишком хорошо. Замри. Не двигайся. Не дыши. Стань маленькой, незаметной, невидимой. Стань мебелью, которая ничего не говорит в ответ. Ноги подкосились. Диана сползла по стене и села на пол прихожей, обхватив колени руками. Её пальцы вцепились в ткань футболки, как в якорь. Нужно найти опору, она уже это проходила. Что она чувствует? Холодный пол, твердая стена за спиной. Тишина, её тишина, внутренняя, за которой прятался ужас.
[indent] Стук прекратился.
[indent] Она сидела и считала секунды: десять, двадцать, шестьдесят, сто двадцать. В голове пронеслась мысль надежды. Он ушёл? Наверное. Может быть. Диана боялась поверить и боялась пошевелиться, боялась вдохнуть громче, чем нужно, как будто любой звук мог вызвать его обратно, как заклинание, произнесённое задом наперёд. Пять минут. Семь. Тишина. Она уже начала медленно разжимать пальцы, когда стук вернулся. Тяжёлый, ритмичный, как пульс чужого гнева. — Ди! Я никуда не уйду! Ты слышишь?
[indent] Она слышала, слышала и не могла двинуться. Тело, которое несколько часов назад встало из-за стола в кафе и решительно дало отпор теперь сидело на полу чужой квартиры и не могло заставить себя поднять руку к телефону. Диана была парализованная. Не физически, а чем-то другим, глубже, в том месте, где живут три года привычки подчиняться, три года молчания, три года улыбок, за которыми прятался крик. Ей надо позвонить Мише. Мысль пришла и тут же была отвергнута. Он был занят. У него нормальная жизнь, в которую она уже и так влезла со своими переломами, кюветами и бывшими. Она не имеет права. Не сейчас, не снова, не каждый раз. Быть может вызвать полицию? И  что сказать? Что она живёт в чужой квартире без каких-либо подтверждающих документов, не арендует, просто живёт? На птичьих правах, с ключами, которые ей дал человек, потому что ей было некуда идти? Как она это объяснит? И что скажет Макс полиции — обаятельный, в дорогой рубашке, с правильными словами? "Просто хотел поговорить со совей девушкой. Мы поссорились. Всё нормально, офицер". В худшем случае их бы забрали в участок вместе до выяснения обстоятельств.
[indent] Время растянулось до невозможного. Каждая минута была часом, каждый звук из коридора — её личным землетрясением. Где-то за стеной хлопнула соседская дверь, и Диана вздрогнула так, что ударилась затылком о стену. Её телефон на диване. Далеко, в трёх шагах, которые казались километрами. Диана в буквальном смысле доползла до него на коленях. Экран осветил её  бледное лицо с расширенными зрачками, как раз в тот момент, когда на дисплее высветился входящий звонок от Миши. Янчар приняла звонок быстрее, чем заиграла мелодия.
[indent] — Я дома. Не хотела тебя тревожить. Думала, он уйдёт... — горло сжалось. Слова были где-то внутри, но между ними и губами лежала пустыня. Диана говорила негромко, стараясь не выдавать себя, хотя уже было ясно, что Макс не намеревался уходить прочь. — Прости, — её голос окончательно сломался, хрустнул, как ветка под ногой, зубы стучали: — Миш, мне страшно.
[indent] Два слова. Те же два слова, что и в смс — "буду завтра", только теперь — "сейчас приеду". И в этих двух словах было именно то, что ей нужно было услышать. Без всяких "успокойся", "вызывай полицию" и прочего. Сейчас. Приеду. Она положила телефон на колени и выдохнула. Облегчение накрыло на секунду, на одну короткую, блаженную секунду, а потом сменилось новой волной тревоги. Миша приедет, а Макс, возможно, ещё  будет здесь. И что будет, когда они встретятся? Насколько далеко Макс может зайти? До крика? До кулаков? До чего-то, после чего Мишино спокойное существование, в которое Диана вломилась со своими осколками, полетит к чёрту? Сердце колотилось так, будто пыталось выбраться из грудной клетки и убежать без неё.
Минуты тянулись. Каждая была равносильна вечности. Сколько прошло времени, прежде чем Диана услышала голос Миши на лестничной клетке? Теперь её сердце остановилось. Замерло в ожидании, как стрелка часов между двумя секундами. Диана подтянула колени к груди и прижала ладонь к губам, слушая его голос за дверью и готовая в любую секунду набрать 911.

[indent] Макс увидел его первым. Он стоял у двери, чуть покачиваясь, пальто валялось в углу, рукава рубашки закатаны, волосы чуть растрёпаны, и выглядел так, как выглядят люди, которых поймали не на том, на чём они хотели бы быть пойманными. Когда Миша появился в конце коридора, Макс повернулся и на его лице проступило узнавание. Медленное, неприятное, как осадок на дне стакана. Тот самый доктор, у которого она теперь живёт.
Удивление смешалось с чем-то другим, брезгливым и злым, или тем особенным видом презрения, которое Макс Гордон умел носить, как дорогие запонки, — небрежно, но так, чтобы все заметили.
[indent] — О, — сказал он коротко и с усмешкой, которая не была весёлой. — Рыцарь скорой помощи. Какой сюрприз, — он окинул Мишу оценивающим взглядом с головы до ног, как оценивают вещь, которую нужно определить в какую-то категорию. И определил: — Значит, вот на что она меня променяла. Ты вообще кто такой, думаешь, бессмертный что ли?

[indent] Диана слышала практически всё. Каждый звук проходил сквозь дверь, такой приглушённый, деформированный деревом и металлом, но узнаваемый. Голоса смешивались. Сначала Мишин — спокойный, нарочито ленивый, с интонацией человека, которому всё это бесконечно надоело. Потом — Максима. Тот, что уже успел ей осточертеть и начинал сниться в кошмарах. Она калибровала по нему своё поведение, как по сейсмографу: тихий — безопасно, чуть громче — осторожно, вот этот, на полтона ниже — беги. Но бежать было некуда. Она стояла в прихожей, в одной футболке и шортах, босиком на холодном полу, и слушала. Прижала ладони к двери, как будто через неё можно было почувствовать градус того, что происходило по ту сторону. Глухой удар, шорох, что-то тяжёлое — тело? — ударилось о перила, и металл отозвался низким гулом, от которого Диану прошило насквозь. Затем послушался Мишин мат, короткий и злой. Следом — новый удар. И ещё один. Они дрались. И все из-за неё. На лестничной клетке в полночь, в доме, где Миша жил тихо и незаметно, где соседи знали его как спокойного парня, который уходит на смены и возвращается с запахом антисептика. Из-за неё этот парень сейчас затянут в драку, бьёт он или его? Она не могла различить, и это незнание было хуже любого знания, потому что воображение дорисовывало то, чего глаза не видели. Кровь. Ступеньки. Падение. Миша, лежащий внизу, а Макс над ним с тёмными, пустыми глазами, в которых давно выключен весь свет. А был ли он вовсе?
[indent] Она не могла больше стоять и слушать. Чем могло все закончиться? Паника заглушала рациональное мышление, Янчар действовала на одних лишь инстинктах. Посторонний женский голос с надрывом стал последней каплей. Руки нашли замок, повернули механизм, ручка опустилась вниз, дверь начала открываться, и в ту же секунду что-то тяжёлое ударилось в неё с той стороны, вдавливая обратно. Рваный и охрипший голос Миши приказал ей закрыть дверь. Впервые за всё время она услышала, как он кричит. Диана моментально выполнила приказ, вновь закрыв дверь, а затем отступила. Тело подчинилось мгновенно, рефлекторно, раньше, чем голова успела обработать команду. Три года тренировки — три года, когда окрик означал "подчинись, иначе будет хуже". Мышцы все помнили. Она стояла в коридоре, тяжело дыша, и смотрела на закрытую дверь, пока осознание медленно оседало внутри черепа. Макс всегда кричал на неё, чтобы контролировать. Миша крикнул, чтобы защитить. С первого взгляда  похожее действие, но совершенно разная природа. Макс хотел, чтобы она была его собственностью или исчезла. Миша хотел, чтобы она была в безопасности. И разница между этими двумя вещами была размером с океан, который Диана когда-то пересекла, чтобы начать жизнь заново.
[indent] За дверью послышался голос соседки, за ним какая-то возня, потом шаги вниз по лестнице. И следом наступила тишина. Диана стояла и не двигалась. Тишина была другой. Не выжидающей, не тяжёлой, как после грозы, когда воздух ещё пахнет озоном, но молний уже нет. Время тянулось слишком долго. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Где-то снаружи пронеслись неразборчивые, удаляющиеся голоса. И потом послышались шаги по лестнице: медленные, тяжёлые, с паузами на каждом пролёте. Миша открыл дверь и зашел домой. Без гостей. Ссадина у виска уже успела распухнуть, по сбитым костяшкам правой руки медленно сползали тонкие нитки крови. Куртка была порвана на плече. Волосы влажные от пота, несмотря на прохладу за окном. Он выглядел так, как выглядят люди после драки — не кинематографично, а измотанно.
[indent] Соколов оповестил девушку, что гуманойд, прибывший её похитить, отчалил, а затем шагнул внутрь, мимо неё, к вешалке, куда повесил куртку привычным жестом, как будто вернулся с обычной смены. Диана проверила замок, хотя отчетливо слышала, как парень запер за собой дверь. Она стояла спиной к нему и чувствовала, как всё, что она держала внутри весь этот бесконечный вечер, всё это начинало подниматься, как вода во время прилива, и ей нужно было либо утонуть, либо сделать что-то руками. — Я помогу тебе обработать раны, — её голос был подозрительно ровным, непривычно ровным для человека, который совсем недавно сидел на полу, дрожа от животного страха. — Пожалуйста. Разреши мне помочь тебе.
[indent] Миша хотел отмахнуться, она видела по его лицу, по движению плеч, по тому, как он уже начал разворачиваться в сторону кухни с выражением "да ерунда, пройдёт". Но Диана стояла перед ним, такая маленькая, с лицом, на котором было написано что-то, чему он по итогу не смог возразить. Диана не знала, как выглядела со стороны, быть может в её виде читалось "позволь мне сделать хоть что-то, потому что я не могу просто стоять и смотреть, как ты истекаешь кровью из-за меня".
[indent] Он тяжело опустился на стул на кухне, как садятся люди, у которых заканчивается завод. Диана достала аптечку, в которой было всё, что полагается иметь дома парамедику: антисептик, пластыри, бинты, ватные диски. Она доставала это собранными, точными движениями, потому что пока руки заняты — голова молчит. Пока руки заняты — можно не думать о том, что его лицо разбито из-за неё. Она намочила ватный диск антисептиком. Подошла ближе, Миша сидел, откинувшись спиной к стене, с закрытыми глазами, и Диана впервые находилась к нему так близко. Она опустилась на колени, чтобы было удобнее, вот так, вплотную, на расстоянии вытянутой руки, с его лицом на уровне её лица. Она подняла руку и коснулась осторожно, кончиками пальцев, придерживая его подбородок, чтобы повернуть голову к свету. Ссадина у виска была не глубокая, но отёкшая, с тёмным ободком, который к утру станет настоящим синяком. Она провела ватным диском по краю мягко, едва касаясь, и отметила, как на лбу парня пролегла морщинка, но он даже не дёрнулся и не отстранился. 
[indent] Диана продолжила обработку ран на лице, действуя постепенно и поэтапно. Она впервые касалась Миши вот так, да вообще в принципе, они всегда держали некую негласную дистанцию друг от друга. Но сейчас её пальцы лежали на его скуле, и он не возражал и не перехватывал руку, просто позволял ей делать то, что она делала. На таком близком расстоянии она могла рассмотреть его лучше. Задержать взгляд и не выглядеть при этом странно. Ресницы светлее, чем казалось, линия челюсти чётче, маленький шрам над бровью, который не рассмотреть чуть дальше был старый и белёсый. Закончив с лицом, Диана взяла его ладонь обеими руками. Большая, тяжёлая, с длинными пальцами, которые обычно барабанили по столу или перебирали пульт от телевизора, её рука на фоне выглядела куда меньше, но как же было приятно держать его руку в своих руках. Девушка глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Её руки уже не дрожали, хотя внутри все еще ощущалась шаткость всех несущих стен. Она обрабатывала каждую ссадину отдельно: промывала, обрабатывала, убирала лишнее. Молча и сосредоточенно. Ей требовалось поделиться тем невысказанным, что она нагнетала и переворачивала в себе с самой встречи с сестрой, но она не решалась говорить об этом сейчас с Мишей. Ему и так досталось по её вине. Да, это была её вина и от этого поганого чувства не было никакого лекарства.
[indent] — Я испортила тебе весь вечер, мне очень жаль, — возможно она бы расплакалась, но Янчар предпочитала не показывать своих слез посторонним. Она вполне сможет пропитать ими свою подушку позднее. Она научилась сдерживаться, Макс не выносил её слез и зверел еще больше, когда их видел. Диана не знала, какая реакция может последовать у Соколова, но ей не хотелось проверять. — Никто никогда за меня не дрался, — это озарение внезапно стало озвученным вслух. А Миша был в этом деле весьма хорош. До этого момента в голове Дианы прочно сидела мысль, что Макс просто непобедим, но сегодня Миша, наконец, развеял такие домыслы. Быть может раз так, то у неё получится вырваться из этих абьюзерских оков, которые управляли ею несколько лет.
[indent] Подсознание Янчар спрашивало: снова ли она в безопасности? Можно ли переключиться с аварийного режима? Что её окружало? Кухня. Теплый свет из-под абажура, его теплая рука в её руках, ватный диск, розовый от крови, аптечка на столе, за окном ночной город с затихшим с ветром. Она сидела на коленях, держала его руку и не спешила отпускать, впервые за долгое время не думая о том, что нужно уйти первой, чтобы не попросили. Не думала о том, что занимает слишком много места и о том, что "правильно»" было бы встать, извиниться, убрать аптечку и уйти в комнату.
[indent] — Сделаю нам чаю.

Сегодня познакомлю тебя с новым персонажем. Хотя на самом деле ей уже много лет. Просто мы вдруг с соигроком захотели продолжить игру. Так вот. Я приложу тебе анкету на Грэйс, это будет история о её прошлом, которое теперь она помнит только частично. Дальше я приложу наши посты в игре и мы с тобой продолжим, договорились?

Хорошо, Alex, пишу. Держи стиль твоих постов — длинное дыхание, внутренний монолог, сенсорика, эмоциональная многослойность.

---

Есть такие вечера, когда весь мир вокруг будто бы замедляется, подстраиваясь под твой собственный ритм. Воздух густеет, наполняясь запахами нагретого за день асфальта и чем-то цветочным, неуловимо сладким, что тянется откуда-то из палисадников вдоль дороги. Грэйс любит такие моменты, когда можно просто идти, не торопясь, позволяя мыслям течь самим по себе, не загоняя их в привычные рамки расписаний и списков дел. Она вообще многое любит в этой жизни, которая досталась ей, кажется, каким-то невероятным везением. Любит утренний свет, что пробирается сквозь тонкие занавески их с Марком спальни, любит его сонное бормотание, когда тот тянется к ней, еще не открывая глаз. Любит то, как малыш внутри затихает, стоит ей положить обе ладони на живот и тихонько запеть что-нибудь, неважно что, пусть даже фальшиво, пусть даже забывая слова на середине куплета. Она любит свою маленькую, кривоватую, залатанную по швам жизнь и старается не думать о том, почему в этой любви иногда проступает что-то похожее на благодарность выжившего. Она ведь не выживала. Она просто жила, пока где-то далеко происходило страшное. Так ведь?

Вопрос Райана повисает между ними, как что-то осязаемое, почти физическое. Нравится ли ей та жизнь, которую она видит во сне. Грэйс перекатывает его внутри себя, пробуя на вкус, примеряя к тому, что помнит из ночных обрывков. Она не торопится с ответом, что на нее совершенно не похоже, обычно слова вылетают быстрее, чем успевает их обдумать, особенно сейчас, когда гормоны превращают каждую мысль в маленький неуправляемый снаряд. Но тут что-то другое. Тут нужно быть честной, а честность требует хотя бы секунды тишины.

— Не знаю, — она пожимает плечами и это движение выходит каким-то совсем детским, растерянным. — Там много боли. Много чего-то...тяжелого, от чего хочется проснуться и убедиться, что ты в своей кровати, что все нормально, — пальцы машинально тянутся к соломинке, крутят, гнут, едва не ломая. — Но при этом... — Грэйс хмурится, пытаясь нащупать слова для того, что не поддается простому описанию. Это как объяснять слепому от рождения человеку, что такое цвет. Ты знаешь, что он существует, чувствуешь его всей кожей, но язык отказывается сотрудничать. — ...при этом там есть что-то такое, ради чего хочется вернуться обратно. Что-то огромное. Такое...мощное, я даже слова подобрать не могу. Как будто в той жизни я чувствовала сильнее. Вообще все. И больно было сильнее, и... — она осекается, потому что следующее слово, которое просится наружу, она не готова произнести вслух. Не перед человеком, которого знает второй день. Не перед человеком, который и так смотрит на нее так, будто она стеклянная и вот-вот треснет.

Малыш ворочается, тревожно и настойчиво, будто и он пытается что-то ей сказать. Грэйс накрывает живот ладонью и мягко, едва слышно шепчет ему успокоиться, мол, мама просто задумалась, ничего страшного. Ничего страшного.

Когда они договариваются выйти на воздух и Грэйс, чуть неуклюже поднявшись, направляется к выходу, мир на несколько секунд становится совершенно правильным. Простым и правильным, как детская считалочка. Она идет, чувствуя приятную тяжесть в теле, чувствуя, как малыш наконец затихает, убаюканный ее движением, и уже почти касается рукой двери, когда за спиной раздается чужой голос. Веселый, панибратский, совершенно обыденный. "Эй, Джон! Привет!" И мир спотыкается. Совсем ненадолго, на какую-то долю секунды, но этого хватает, чтобы рука замерла на дверной ручке, а в голове пронеслось короткое, острое, как осколок: что? Грэйс оборачивается, но не до конца, лишь чуть-чуть, скользнув взглядом по залу, по спине Райана, который стоит у барной стойки, и по лицу бармена — нового, не того, что был раньше, — который обращается к нему как к старому знакомому. Как к Джону.

Она выходит на улицу и теплый вечерний воздух обнимает ее со всех сторон, но внутри что-то неприятно зудит, как заноза под кожей, которую не можешь нащупать, но точно знаешь, что она есть. Джон. Может, она ослышалась. Музыка в баре играла достаточно громко, а ее уши в последние месяцы вытворяют всякое, то звенят на пустом месте, то пропускают половину сказанного. Марк шутит, что малыш забирает у нее все ресурсы, включая слух. Но имя засело, воткнулось куда-то между ребрами и пульсирует там, тихо и настойчиво. Джон. Не Райан.

Грэйс прислоняется спиной к теплой стене у входа и закрывает глаза. Считает до десяти, как учил ее когда-то врач, тот самый, что долго разглядывал ее снимки после аварии и говорил что-то про посттравматические особенности восприятия. Мозг иногда подбрасывает ложные воспоминания, миссис Харди, это совершенно нормально для вашей ситуации. Она тогда кивала и улыбалась, потому что так проще, потому что проще согласиться и жить дальше, чем копаться в том, что не поддается объяснению. Но сейчас это не ложное воспоминание. Сейчас это конкретный голос конкретного человека, который назвал её нового знакомого совершенно другим именем.

Дверь открывается и Райан — или не Райан, или все-таки Райан, господи, Грэйс, возьми себя в руки — появляется на пороге. Она ловит его взгляд и в нем на мгновение мелькает что-то такое, от чего ей хочется одновременно отступить на шаг и шагнуть ближе. Что-то загнанное. Но оно тут же исчезает за привычной маской, и вот уже перед ней снова просто мужчина, который жестом предлагает ей выбрать направление. Грэйс улыбается, потому что улыбаться она умеет лучше всего, это та самая актерская школа, которую она так и не закончила, но кое-чему все же научилась. Она выбирает направление наугад, просто туда, где дорога выглядит шире и деревья отбрасывают длинные вечерние тени.

Он спрашивает — расскажи о себе. Чем занимаешься. Как живут люди, которые видели войну по телевизору.

По телевизору.

Что-то внутри Грэйс вздрагивает, как натянутая струна, по которой щелкнули ногтем. Не больно, но ощутимо. Ей хочется возразить, сказать, что это не совсем так, что она тоже... Что она тоже — что? Харди не знает. У нее нет ни единого аргумента, ни единого воспоминания, которое могло бы опровергнуть эту простую формулировку. Она действительно смотрела новости, действительно переживала за близких, действительно пряталась в подвале, когда было страшно. Как миллионы других. Ничего особенного. Ничего такого, что давало бы ей право почувствовать эту странную обиду на слова, в которых нет ни капли упрека.

— Ну, — она начинает говорить и голос звучит ровнее, чем ей самой казалось, — если честно, то не знаю, как на это ответить красиво. Я встретила Марка, это мой муж, — на этом слове она инстинктивно крутит кольцо на пальце, привычка, появившаяся вместе с самим кольцом, — он военный, как и ты. Мне повезло, наверное, что он оказался рядом в тот момент, когда мне было...ну, не очень хорошо. После аварии. — Грэйс замолкает на секунду. Авария. Удобное слово, покрывающее собой целый пласт того, что она не помнит и не может объяснить. Врачи сказали — черепно-мозговая, частичная потеря памяти, длительная реабилитация. Она верит им, потому что других версий у нее нет. — Я хотела вернуться к актерству, даже записалась на курсы, но... — она морщится, и это не наигранное, это настоящее отвращение, которое подкатывает каждый раз, когда она думает о сцене. — Не смогла. Не знаю почему. Раньше мне это нравилось, а теперь как будто все это стало чужим. Как платье, которое когда-то сидело идеально, а теперь жмет везде. — Грэйс пинает мелкий камешек носком своей легкой обуви и смотрит, как тот катится по тротуару. — Зато я стала волонтерить. В приюте для животных, потом в центре помощи пострадавшим, ну, ты понимаешь, после войны таких мест стало... — она не заканчивает, потому что это очевидно.

Они идут рядом и Грэйс вдруг осознает, что впервые за весь вечер ей становится по-настоящему спокойно. Не радостно, не тревожно, не возбужденно, а именно спокойно. Так бывает, когда тело вспоминает что-то раньше, чем голова. Его шаг, широкий и размеренный, его силуэт справа, его молчание, которое совершенно не давит, а наоборот, создает пространство, в котором можно просто быть. Она узнает это ощущение, хотя узнавать тут нечего, они знакомы второй день.

https://i.imgur.com/placeholder.gif — Райан, — она произносит его имя и что-то в этом звучании снова цепляет, как неправильно взятая нота в знакомой мелодии. Она замедляет шаг. — Можно я спрошу странную вещь? — Грэйс смотрит на него снизу вверх и в её глазах нет ни игривости, ни кокетства, только какая-то упрямая, почти детская серьезность. — Мы точно раньше не встречались?

Она знает, как это звучит. Знает, что это самая банальная и самая пошлая фраза, которую можно сказать мужчине, и что будь здесь Марк, он бы, наверное, посмеялся. Но ей плевать, потому что это не попытка флирта и не праздное любопытство. Это попытка собрать пазл, в котором не хватает половины деталей, а оставшиеся не стыкуются между собой. Сны. Дежавю. Имя, которое не подходит. Железная ладонь, от прикосновения к которой по телу бежит ток узнавания. Фантомная боль, которую не откуда знать. И этот человек рядом, от которого так сложно уйти, будто между ними натянута невидимая нить, а ножницы потерялись где-то между вчера и сегодня.

Малыш пинается, мягко и сонно. Грэйс опускает глаза и улыбается ему, а когда поднимает взгляд обратно на Райана, в нем уже снова прежняя Харди — теплая, открытая, немного смущенная собственной прямотой. Но где-то на самом дне, куда не достает свет фонарей, продолжает пульсировать тихое, упрямое: Джон.

[indent] Есть такие вечера, когда весь мир вокруг будто бы замедляется, подстраиваясь под твой собственный ритм. Воздух густеет, наполняясь запахами нагретого за день асфальта и чем-то цветочным, неуловимо сладким, что тянется откуда-то из палисадников вдоль дороги. Грэйс любит такие моменты, когда можно просто идти, не торопясь, позволяя мыслям течь самим по себе, не загоняя их в привычные рамки расписаний и списков дел. Она вообще многое любит в этой жизни, которая досталась ей, кажется, каким-то невероятным везением. Любит утренний свет, что пробирается сквозь тонкие занавески их с Марком спальни, любит его сонное бормотание, когда тот тянется к ней, еще не открывая глаз. Любит то, как малыш внутри затихает, стоит ей положить обе ладони на живот и тихонько запеть что-нибудь, неважно что, пусть даже фальшиво, пусть даже забывая слова на середине куплета. Она любит свою маленькую, кривоватую, залатанную по швам жизнь и старается не думать о том, почему в этой любви иногда проступает что-то похожее на благодарность выжившего. Она ведь не выживала. Она просто жила, пока где-то далеко происходило страшное. Так ведь?

[indent] Вопрос Райана повисает между ними, как что-то осязаемое, почти физическое. Нравится ли ей та жизнь, которую она видит во сне? Грэйс перекатывает его внутри себя, пробуя на вкус, примеряя к тому, что помнит из ночных обрывков. Она не торопится с ответом, что на нее совершенно не похоже, обычно слова вылетают быстрее, чем успевает их обдумать, особенно сейчас, когда гормоны превращают каждую мысль в маленький неуправляемый снаряд. Но тут что-то другое. Тут нужно быть честной, а честность требует хотя бы секунды тишины.

[indent] — Не знаю, — она пожимает плечами и это движение выходит каким-то совсем детским, растерянным. — Там много боли. Много чего-то...тяжелого, от чего хочется проснуться и убедиться, что ты в своей кровати, что все нормально и это просто сон, — пальцы машинально тянутся к соломинке, крутят, гнут, едва не ломая, — но при этом... — Грэйс хмурится, пытаясь нащупать слова для того, что не поддается простому описанию. Это как объяснять слепому от рождения человеку, что такое цвет. Ты знаешь, что он существует, чувствуешь его всей кожей, но язык отказывается сотрудничать, — ...при этом там есть что-то такое, ради чего хочется вернуться обратно. Что-то огромное. Такое...мощное, я даже слова подобрать не могу. Как будто в той жизни я чувствовала сильнее. Вообще все. И больно было сильнее, и... — она осекается, потому что следующее слово, которое просится наружу, она не готова произнести вслух. Не перед человеком, которого знает второй день. Не перед человеком, который и так смотрит на нее так, будто она стеклянная и вот-вот треснет. Малыш ворочается, тревожно и настойчиво, будто и он пытается что-то ей сказать. Грэйс накрывает живот ладонью и мягко, едва слышно шепчет ему успокоиться, мол, мама просто задумалась, ничего страшного. Ничего страшного.

[indent] Когда они договариваются выйти на воздух и Грэйс, чуть неуклюже поднявшись, направляется к выходу, мир на несколько секунд становится совершенно правильным. Простым и правильным, как детская считалочка. Она идет, чувствуя приятную тяжесть в теле, чувствуя, как малыш наконец затихает, убаюканный ее движением, и уже почти касается рукой двери, когда за спиной раздается чужой голос. Веселый, панибратский, совершенно обыденный. "Эй, Джон! Привет!" И мир спотыкается. Совсем ненадолго, на какую-то долю секунды, но этого хватает, чтобы рука замерла на дверной ручке, а в голове пронеслось короткое, острое, как осколок: что? Грэйс оборачивается, но не до конца, лишь чуть-чуть, скользнув взглядом по залу, по спине Райана, который стоит у барной стойки, и по лицу бармена, который обращается к нему как к старому знакомому. Как к Джону.

[indent] Она выходит на улицу, и теплый вечерний воздух обнимает ее со всех сторон, но внутри что-то неприятно зудит, как заноза под кожей, которую не можешь нащупать, но точно знаешь, что она есть. Джон. Может, она ослышалась. Музыка в баре играла достаточно громко, а ее уши в последние месяцы вытворяют всякое, то звенят на пустом месте, то пропускают половину сказанного. Марк шутит, что малыш забирает у нее все ресурсы, включая слух. Но имя засело, воткнулось куда-то между ребрами и пульсирует там, тихо и настойчиво. Джон...

[indent] Грэйс прислоняется спиной к теплой стене у входа и закрывает глаза. Считает до десяти, как учил ее когда-то врач, что долго разглядывал ее снимки после аварии и говорил что-то про посттравматические особенности восприятия. Мозг иногда подбрасывает ложные воспоминания, миссис Харди, это совершенно нормально для вашей ситуации. Она тогда кивала и улыбалась, потому что так проще, потому что проще согласиться и жить дальше, чем копаться в том, что не поддается объяснению. Но сейчас это не ложное воспоминание. Сейчас это конкретный голос конкретного человека, который назвал её нового знакомого совершенно другим именем.

[indent] Дверь открывается и Райан — или не Райан, или все-таки Райан, господи, Грэйс, возьми себя в руки — появляется на пороге. Она ловит его взгляд и в нем на мгновение мелькает что-то такое, от чего ей хочется одновременно отступить на шаг и шагнуть ближе. Что-то загнанное. Но оно тут же исчезает за привычной маской, и вот уже перед ней снова просто мужчина, который жестом предлагает ей выбрать направление. Грэйс улыбается, потому что улыбаться она умеет лучше всего, это та самая актерская школа, которую она так и не закончила, но кое-чему все же научилась. Она выбирает направление наугад, просто туда, где дорога выглядит шире и деревья отбрасывают длинные вечерние тени. Он просит ее рассказать о себе, чем она занимается. Как вообще живут люди, которые видели войну по телевизору.

[indent] По телевизору.
[indent] Что-то внутри Грэйс вздрагивает, как натянутая струна, по которой щелкнули ногтем. Не больно, но ощутимо. Ей хочется возразить, сказать, что это не совсем так, что она тоже... Что она тоже — что? Харди не знает. У нее нет ни единого аргумента, ни единого воспоминания, которое могло бы опровергнуть эту простую формулировку. Она действительно смотрела новости, действительно переживала за близких, действительно пряталась в подвале, когда было страшно. Как миллионы других. Ничего особенного. Ничего такого, что давало бы ей право почувствовать эту странную обиду на слова, в которых нет ни капли упрека.

[indent] — Ну, — она начинает говорить и голос звучит ровнее, чем ей самой казалось, — если честно, то не знаю, как на это ответить красиво. Я встретила Марка, это мой муж, — на этом слове она инстинктивно крутит кольцо на пальце, привычка, появившаяся вместе с самим кольцом, — он военный, как и ты. Мне повезло, наверное, что он оказался рядом в тот момент, когда мне было...ну, не очень хорошо. После аварии. — Грэйс замолкает на секунду. Авария. Удобное слово, покрывающее собой целый пласт того, что она не помнит и не может объяснить. Врачи сказали — черепно-мозговая, частичная потеря памяти, длительная реабилитация. Она верит им, потому что других версий у нее нет. — Я хотела вернуться к актерству, даже записалась на курсы, но... — она морщится, и это не наигранное, а настоящее отвращение, которое подкатывает каждый раз, когда она думает о сцене, — не смогла, не знаю почему. Раньше мне это нравилось, а теперь как будто все это стало чужим. Как платье, которое когда-то сидело идеально, а теперь жмет везде.

[indent] Грэйс пинает мелкий камешек носком своей легкой обуви и смотрит, как тот катится по тротуару. — Какое-то время я вообще не понимала, куда себя деть. Было ощущение, что я выпала из жизни на несколько лет и вернулась в нее, как опоздавший пассажир на уже отъехавший поезд. Все вокруг двигаются, у всех планы, маршруты, а ты стоишь на перроне и не можешь вспомнить, куда тебе вообще надо было ехать. — Она замолкает потому что мысль, которая только что текла так плавно и послушно, вдруг натыкается на что-то, как река на камень. Грэйс хмурится, и это уже не задумчивость, это другое — сосредоточенное, почти болезненное усилие, будто пытаешься разглядеть надпись на стене сквозь запотевшее стекло. Ты знаешь, что она там есть, ты почти видишь контуры букв, но стоит протянуть руку и протереть — стекло оказывается стеной. — Вот, например, — она говорит это медленнее, чем обычно, словно ступает по тонкому льду, — есть период...примерно два года, когда я просто...не помню, чем занималась. Совсем. — Грэйс усмехается, но в этой усмешке нет ничего веселого. — Нет, я знаю, где жила, знаю, что ходила куда-то, что-то делала, у меня даже есть фотографии оттуда, с каких-то мероприятий, с людьми, лица которых мне ни о чем не говорят, — она чуть резче, чем следовало бы, выдыхает через нос, — и это так бесит, знаешь? Будто кто-то вырезал из книги целую главу и аккуратно склеил страницы, чтобы не было видно. Ты листаешь и вроде все на месте, текст идет, но внутри чувствуешь, что чего-то не хватает. Что-то было на тех страницах важное, и ты никак не можешь вспомнить, что именно.

[indent] Её пальцы непроизвольно сжимаются, ногти впиваются в ладони, и Грэйс ловит себя на этом жесте, разжимает, встряхивает кистями, будто сбрасывает с рук невидимую паутину. Малыш тревожно ворочается, безошибочно считывая мамино состояние. Она гладит живот и заставляет себя улыбнуться, потому что врачи правы, ей нельзя нервничать, и потому что Райан смотрит на нее так, будто каждое её слово причиняет ему физическую боль, а этого она уж точно не хотела. — Прости, я не хотела грузить. Врачи говорят, это все последствия той аварии. Травма головы, ретроградная амнезия, какие-то там нарушения, — она машет рукой, отгоняя медицинские термины, как мух. — Муж говорит, что это даже к лучшему. Что незачем помнить все плохое, — пауза, — но откуда он знает, что там было только плохое? — Вопрос вылетает раньше, чем Грэйс успевает его поймать. Она сама удивляется ему, моргает, а потом тихо смеется, прикрывая рот ладонью. — Зато я стала волонтерить. В приюте для животных, потом в центре помощи пострадавшим, ну, ты понимаешь, после войны таких мест стало... — она не заканчивает, потому что это очевидно. И потому что ей нужна эта пауза, чтобы спрятать обратно то, что только что ненадолго показалось наружу — маленькую злую растерянность человека, у которого украли кусок жизни и даже не оставили расписки.

[indent] Они идут рядом и Грэйс вдруг осознает, что впервые за весь вечер ей становится по-настоящему спокойно. Не тревожно, не возбужденно, а именно спокойно. Так бывает, когда тело вспоминает что-то раньше, чем голова. Его шаг, широкий и размеренный, его силуэт справа, его молчание, которое совершенно не давит, а наоборот, создает пространство, в котором можно просто быть. Она узнает это ощущение, хотя узнавать тут нечего, они знакомы второй день.

[indent] — Райан, — она произносит его имя и что-то в этом звучании снова цепляет, как неправильно взятая нота в знакомой мелодии. Она замедляет шаг. — Можно я спрошу странную вещь? — Грэйс смотрит на него снизу вверх и в её глазах нет ни игривости, ни кокетства, только какая-то упрямая, почти детская серьезность. — Мы точно раньше не встречались? — Она знает, как это звучит. Знает, что это самая банальная и самая пошлая фраза, которую можно сказать мужчине, и что будь здесь Марк, он бы, наверное, посмеялся. Но ей плевать, потому что это не попытка флирта и не праздное любопытство. Это попытка собрать пазл, в котором не хватает половины деталей, а оставшиеся не стыкуются между собой. Сны. Дежавю. Имя, которое не подходит. Железная ладонь, от прикосновения к которой по телу бежит ток узнавания. Фантомная боль, которую не откуда знать. И этот человек рядом, от которого так сложно уйти, будто между ними натянута невидимая нить, а ножницы потерялись где-то между вчера и сегодня.

[indent] Малыш пинается, мягко и сонно. Грэйс опускает глаза и улыбается ему, а когда поднимает взгляд обратно на Райана, в нем уже снова прежняя Харди — теплая, открытая, немного смущенная собственной прямотой. Но где-то на самом дне, куда не достает свет фонарей, продолжает пульсировать тихое, упрямое: Джон.

Знаете, что самое обидное в профессии наёмного убийцы? Не то, что тебя могут убить — к этому привыкаешь примерно на третьем задании, как привыкаешь к плохому кофе в аэропортах: неприятно, но не смертельно. Ну, в переносном смысле. Самое обидное — это гардероб. Потому что когда тебе говорят «цель находится в офисном здании на четырнадцатом этаже», ты не можешь прийти туда в том, в чём тебе удобно. А удобно мне в берцах, кожаной куртке и с ножом на бедре, но вместо этого я стою на ресепшене в юбке-карандаше, блузке застёгнутой на все пуговицы кроме двух верхних — потому что я профессионал, но не монашка — и на каблуках, от которых через час у меня начнёт дёргаться левый глаз, а через два я начну убивать не по контракту, а по зову сердца.
Меня зовут Николь Фишер. Сегодня меня зовут Николь Фишер. Координатор по внутренним коммуникациям, что бы это ни значило — я до сих пор не уверена, что люди с такими должностями существуют в природе или их выдумали специально чтобы никто не задавал лишних вопросов. Что, впрочем, идеально подходит под мои текущие нужды.
Настоящая Николь Фишер мирно спит под стойкой ресепшена — аккуратно уложенная, с подушечкой из собственного пиджака, потому что я не варвар, я варвар только когда за это платят. Снотворное подействовало за четыре секунды, личный рекорд — предыдущий был пять, и я подозреваю, что разница объясняется не улучшением моей техники, а тем, что Николь банально не завтракала. У неё на столе стоял нетронутый салат с киноа, и одно это заставило меня испытать к ней что-то вроде профессиональной солидарности: мы обе делаем вещи которых не хотим, только она ест киноа, а я притворяюсь ею.
Цель — Дэвид Моррисон, он же Карапуз. Прозвище он получил не за рост — с ростом у него как раз всё в порядке, метр восемьдесят пять стабильного мужского достоинства — а за привычку хныкать на допросах, за что его в определённых кругах уважали примерно так же, как уважают мокрую туалетную бумагу. Четырнадцатый этаж, кабинет с табличкой «финансовый консультант», что в переводе с языка нашего общего мироустройства означает «человек, который отмывает деньги для тех, кто их отмывать не умеет, но очень хочет научиться». Индиго. Мой отдел хочет его ликвидировать, потому что он якобы представляет угрозу, хотя единственная реальная угроза, которую я вижу в его досье — это причёска.
Я наклоняюсь над стойкой, перебирая документы, которые оставила мне настоящая Николь — графики, пропуска, какая-то служебная записка о замене фильтров в кондиционерах, и именно в этот момент мой организм фиксирует два события одновременно: первое — присутствие кого-то за спиной, второе — этот кто-то смотрит не на документы.
Есть взгляды, которые чувствуешь кожей. Есть взгляды, которые чувствуешь конкретным участком кожи. Этот конкретный участок я знаю наизусть — он располагается чуть ниже поясницы и в данный момент обтянут тканью, которая не оставляет пространства для воображения, что, в целом, экономит время обеим сторонам.
Я не оборачиваюсь. Пока не оборачиваюсь.
— Дорогая, мне кажется вам определённо не следует надевать такие короткие юбки...
Есть голоса, от которых хочется стрелять. Есть голоса, от которых хочется стрелять и одновременно целоваться, что создаёт определённый конфликт интересов, потому что для одного нужна дистанция, а для другого — её полное отсутствие.
— ...не боитесь что вас арестует полиция моды?
Я медленно выпрямляюсь — с тем расчётом, чтобы каждый сантиметр подъёма стоил ему если не нервных клеток, то хотя бы сбитого дыхания — и оборачиваюсь.
Тони Старк. Мой парень. Мой сумасшедший, невыносимый, невозможно красивый парень, который стоит, оперевшись о стойку с таким видом, будто это он здесь работает, а я зашла спросить дорогу.
— Полиция моды? — повторяю я, скрещивая руки на груди, и чувствую, как губы сами расползаются в улыбку, хотя я даю им строжайший приказ этого не делать. — Старк, единственная полиция, которую тебе стоит бояться — это я, и у меня нет ни ордера, ни предупреждений, только обвинительный приговор и короткая юбка, которая, как ты сам заметил, представляет угрозу национальной безопасности.
Бросаю взгляд вниз, туда где мирно посапывает Николь.
— И это не дротики, это усовершенствованная формула, которую я сама, между прочим, доработала, потому что стандартная дрянь из нашей лаборатории вырубает на полтора часа, а мне нужно четыре, и если ты думаешь что я всё ещё пользуюсь тем кустарным барахлом, которым нас снабжали два года назад, то ты катастрофически отстал от прогресса, Старк, и это при твоём-то IQ должно задевать.
Делаю шаг к нему — один, ровно один, потому что больше было бы слишком, а меньше было бы недостаточно — и понижаю голос до той тональности, которая работает на него безотказнее любого снотворного:
— Только не говори мне что тебя направили за Карапузом...
Пауза. Я смотрю в его глаза и вижу там ответ раньше, чем он успевает его озвучить.
— Ты. Издеваешься.
Нет, серьёзно. Каждый. Каждый чёртов раз. Два с половиной месяца назад — Берлин, мы столкнулись на задании с тем русским, который торговал оружием из-под полы церковной лавки. Месяц назад — Марсель, и там мы чуть не прикончили друг друга в тёмном переулке, правда потом прикончили бутылку вина и это было значительно приятнее. Теперь вот это. Я начинаю подозревать, что наши кураторы либо сговорились, либо у вселенной крайне специфическое чувство юмора, и я склоняюсь ко второму, потому что первое требует от наших кураторов наличия интеллекта, в чём я серьёзно сомневаюсь.
— Значит так, — я выдёргиваю из стопки документов пропуск Николь Фишер и засовываю его в нагрудный карман блузки — туда, куда Старк совершенно точно посмотрит, и это не баг, это фича. — Карапуз — мой. Я на него потратила три дня подготовки, выучила имена всех его коллег, его расписание, его аллергию на арахис и тот факт, что он каждый четверг заказывает латте с овсяным молоком, и если ты думаешь, что я отдам этот контракт только потому, что ты красиво припарковался и у тебя Глок торчит из-под пиджака как нераскрытый комплимент — ты меня плохо знаешь. Хотя нет, — на секунду задумываюсь, чуть склоняя голову, — ты меня как раз отлично знаешь, в этом и проблема.
Цокаю каблуком по мраморному полу — один раз, коротко, как точка в конце предложения.
— Так что давай-ка проясним: ты сюда приехал работать или ты сюда приехал мешать мне работать? Потому что если второе, у меня в сумочке есть вторая доза того, что сейчас наслаждается Николь, и мне абсолютно не принципиально — координатор по внутренним коммуникациям или миллиардер с манией величия, формула работает одинаково демократично.
Я улыбаюсь. Той самой улыбкой, от которой люди обычно не знают — бежать или оставаться.
Старк, к его вечному проклятию, всегда оставался.
Старк, к его вечному проклятию, всегда оставался.
Но у меня нет на это времени — ни на его улыбку, ни на его Глок, ни на этот невыносимый запах его одеколона, который я чувствую даже сквозь кондиционированный воздух этого архитектурного недоразумения и который действует на меня хуже любого снотворного, потому что от снотворного хотя бы просто засыпаешь, а от этого запаха хочется делать вещи, за которые в приличном обществе сажают или как минимум просят выйти из лифта.
— Была рада повидаться, Старк, передавай привет своим модистам, — подхватываю папку с документами, разворачиваюсь на каблуках — чётко, как на параде, только параде значительно более привлекательном — и направляюсь к лифтам.
Четырнадцатый этаж. Моррисон сейчас на совещании, которое закончится через — бросаю взгляд на часы — одиннадцать минут. Ровно столько, чтобы подняться, осмотреться, занять позицию и сделать то, за что мне платят люди, которых я в глаза не видела, но чьи переводы на мой счёт прихожу аккуратнее, чем швейцарские часы.
Лифт приходит. Двери открываются. Я захожу, нажимаю четырнадцать и позволяю себе ровно полсекунды удовольствия от осознания того, что Старк сейчас стоит у стойки и смотрит мне вслед, и выражение его лица наверняка стоит того, чтобы обернуться, но я не оборачиваюсь, потому что Каролина Лоренц не оборачивается — Каролина Лоренц уходит красиво и возвращается с результатом.
Двери закрываются.
Четвёртый этаж. Седьмой. Девятый.
На двенадцатом лифт останавливается — и нет, это не Старк, потому что Старк поднялся бы по лестнице, просто чтобы оказаться наверху раньше меня и сделать вид что он тут давно. В кабину заходит охранник. Большой, квадратный, с шеей толщиной примерно с моё бедро и взглядом человека, которому заплатили не за то чтобы он думал, а за то чтобы он занимал пространство — и с этой задачей он справляется блестяще, потому что пространства в кабине сразу становится значительно меньше.
Он смотрит на мой пропуск. Потом на меня. Потом снова на пропуск.
— Николь Фишер? — произносит он с интонацией человека, который только что разгадал кроссворд и не уверен в ответе.
— Она самая, — улыбаюсь я улыбкой координатора по внутренним коммуникациям, что бы это ни значило.
— Николь Фишер — блондинка.
Ну разумеется. Разумеется она блондинка. Потому что когда я изучала её профиль, фотография была размером с почтовую марку, а на почтовых марках, как известно, все выглядят одинаково — мелко и неубедительно. Я мысленно делаю пометку убить того аналитика, который готовил мне досье, причём бесплатно, просто из принципа.
— Покрасилась, — отвечаю я без паузы, потому что паузы — это роскошь, которую я себе позволяю только в постели, и то не всегда. — Каштановый, балаяж, мой мастер говорит что мне идёт, хотите номер его салона?
Охранник не хочет номер салона. Охранник хочет проблем — я вижу это по тому, как его рука медленно, с грацией бетономешалки, двигается к рации на поясе.
Одиннадцать минут. У меня было одиннадцать минут. Теперь, благодаря этому наблюдательному шкафу с ушами, их стало значительно меньше.
Я делаю то, что сделала бы любая здравомыслящая женщина в юбке-карандаше и на каблуках в замкнутом пространстве с мужчиной вдвое тяжелее неё.
Каблук — в подъём стопы. Локоть — в солнечное сплетение. Ребро ладони — в горло. Три движения, две секунды, одна рухнувшая на пол туша весом килограммов в сто двадцать, и теперь лифт сотрясается от удара так, что мигает свет.
— Ничего личного, — поправляю блузку, — просто у тебя слишком хорошая память на блондинок.
Проблема в том, что он всё-таки успел нажать кнопку рации. Полсекунды — этого достаточно, чтобы на том конце услышали возню и сделали выводы. А выводы в таких зданиях делают быстро, потому что людям, которые нанимают Дэвида Моррисона, есть что терять и есть кем прикрываться.
Лифт доезжает до четырнадцатого. Двери раскрываются. Коридор пуст — но эта пустота мне не нравится. Она слишком аккуратная, слишком тихая, как пауза перед выстрелом, и я точно знаю эту паузу, потому что обычно я стою по другую сторону от неё.
Где-то внизу, в вестибюле, стоит самый раздражающий человек на земле с Глоком и двумя капсулами, и я почти — почти — жалею, что не взяла его с собой.
Почти.

[indent] Сон начинался с того места, на котором всё в жизни начиналось — с маминых коленей, с тепла её ладоней, с бормотания телевизора, в котором никогда не было ничего важного, потому что всё важное происходило здесь, в этой гостиной, на этом диване, в запахе кофе и яблочного пирога, что она пекла по субботам. Я чувствовала, как мамины пальцы перебирают мои волосы, и каждое прикосновение было настолько реальным, что у меня перехватило дыхание. Глен лежал слева от неё, я — справа. Мы были взрослыми людьми в детской позе, и в этом не было ничего нелепого, потому что некоторые вещи не подчиняются возрасту. Мама сказала, что обещала зайти к миссис Питерсон. Встала, поправила плед на диване, а я хотела попросить её остаться, но не попросила, она, ведь, всегда возвращалась. Дверь закрылась мягко. И тогда Глен посмотрел на меня.

[indent] У него были живые глаза. Не те, что я видела в гробу, принадлежащие кому-то, кто просто хорошо спит. Нет. Это были его настоящие глаза, с прищуром и этим его вечным выражением, будто он только что придумал что-то новенькое и очень доволен собой. Он взял меня за руку и потянул к выходу. Его ладонь была тёплой. Я запомнила это отдельно, как строчку, которую выделяешь маркером в документе, чтобы вернуться позже. Его тёплая настоящая рука...

[indent] Мы шли по знакомой дороге. Мимо того нелепого гигантского лобстера, к которому все туристы выстраивались в очередь ради фотографии, мимо заправки, мимо почтового отделения, в котором работала миссис Доусон, вечно путавшая нашу почту с соседской. За ними следовал длинный, тёмный тоннель, как горло какого-то спящего существа. Свет включился только на выходе, и лес встретил нас шелестом кленов. Верхушки раскачивались высоко над головами, и мне показалось, что они переговариваются о чём-то своём, не обращая на нас никакого внимания. Мы искали наше дерево, на коре которого когда-то вырезали свои инициалы перочинным ножом, украденным из отцовского ящика.

[indent] Я помнила Гудини. Мы говорили об этом в лесу, на одной из наших вылазок, когда нам было тринадцать. Или четырнадцать. Время в воспоминаниях не имеет точных координат, оно как код без комментариев — работает, но никто уже не помнит, почему именно так.

[indent] — Ты сказал, что умрёшь первым. И свяжешься со мной.
[indent] Брат он обернулся, и в его улыбке было что-то такое, от чего захотелось одновременно рассмеяться и заплакать. Он всегда держал слово. Мы нашли дерево. Инициалы потемнели, заросли, но были на месте. Я провела по ним пальцами: кора была шершавой и влажной. Глен стоял рядом, и от него пахло так, как от него пахло всегда — морской солью и этой его дурацкой фруктовой жвачкой, которую он любил жевать.

[indent] — Что там случилось? — спросила я. Я ждала этого вопроса весь путь через лес, через тоннель, через гостиную с маминым пледом. Может быть, весь сон существовал ради этого единственного вопроса. Глен открыл рот, чтобы ответить и... Земля под моими ногами ушла из-под ног. Словно вода с отливом, обнажая то, что всегда было скрыто на дне. Леса больше не было и Глена больше не было. Не было ни звука, ни света, ни запаха фруктовой жвачки. Было только падение, медленное и беззвучное, как погружение в программу, в которой отключили весь интерфейс, оставив чёрный терминал с мигающим курсором. Никаких данных на входе, никаких инструкций на выходе, лишь голое ожидание.

[indent] А потом хлынула вода.
[indent] Я узнала её раньше, чем ощутила. Это была вода без свойств, без температуры, без границ. Она не касалась кожи, она просто была везде, как воздух, которым дышишь, не замечая. Я висела в ней, или стояла, или лежала — невозможно определить без точки отсчёта. Тело не чувствовало ни верха, ни низа. Мне было двенадцать, и я тонула? Нет, сейчас было не так. Мне было тридцать четыре, и я смотрела.

[indent] Картинка проявлялась рваными кусками, как загрузка файла по нестабильному соединению. Катер. Проблески желтых огни на волне. Чей-то крик — обрывок, без начала и конца, гласная, растянутая в пустоту. Чьи-то руки, хватающиеся за что-то, и другие руки, пытающиеся удержать, и еще третьи, те, что тянули вниз с такой силой, что становилось ясно — этот человек не хочет умирать, и ради этого готов забрать с собой любого. Глен. Я увидела его со стороны, как кадр из фильма, снятого трясущейся камерой с плохим фокусом. Красно-белая куртка, слишком яркая в чёрной воде. Его лицо мелькнуло на секунду и исчезло. Затем появилось снова. Он был сосредоточен, он не был напуган. Работал. Делал то, что умел лучше всего. Следующий кадр: напарник, должно быть Курт, его руки на вороте чьей-то куртки. Потом волна, закрывающая всё. Дальше: тишина. Абсолютная, гулкая, подводная тишина, в которой рассыпались последние пузырьки воздуха, уносясь вверх, к поверхности, до которой уже не добраться.

[indent] Я попыталась закричать. Во сне можно кричать, я знала это, у меня был опыт, у меня были призраки, которые тоже кричали и которых я слышала. Но здесь моего голоса не существовало. Я была только зрением, направленным туда, куда не хотелось смотреть. И я почувствовала это. Почувствовала кожей, позвоночником, тем участком тела между лопатками, где, как мне всегда казалось, располагается что-то вроде антенны. Что-то присутствовало — как давление на барабанные перепонки, когда ныряешь слишком глубоко, как лёгкое онемение в кончиках пальцев, когда трогаешь что-то, к чему не следовало прикасаться. Оно было здесь, в ночь гибели Глена. И оно было тогда, много лет назад, когда что-то сомкнулось на моей щиколотке и дёрнуло вниз, в темноту, где нет ни навигации, ни воздуха, ни помощи. Это что-то забрало Глена сейчас взамен меня тогда.

[indent] Меня вытолкнуло на поверхность, как пробку. Я открыла глаза и не сразу поняла, что это уже не вода, а потолок моей комнаты. Бледный, с трещиной в углу, которую мы с Гленом называли «картой сокровищ», потому что она была похожа на извилистую реку с притоками. Простыня подо мной была мокрой от пота, а казалось будто от воды. Сердце колотилось так, будто пыталось пробить рёбра и сбежать. Лёгкие горели. Я сделала вдох, и он дался мне с таким усилием, словно я действительно только что вынырнула.

[indent] За окном светало. Комнату окутывал серый, неуверенный свет, который ещё не решил, станет ли он утром или отступит обратно в ночь. Я лежала, глядя в потолок, и пыталась собрать увиденное в последовательность, затем села на кровати. Ноги коснулись холодного пола, и я вздрогнула, потому что на секунду показалось, что подо мной не доски, а дно. Телефон Глена лежал на тумбе, ровно там же, где я его оставила. Экран был тёмный. Сигарета в пепельнице давно погасла, оставив после себя кривой столбик пепла, который не осыпался, держась на одном упрямстве. Я встала и пошла в ванную. Включила свет, и он ударил по глазам. Зеркало было чистым. Никаких надписей, никаких корявых букв.

[indent] Но на запотевшей стенке душевой кабины виднелись слова.

[indent] Ранним утром Кэти стояла на кухне с кружкой обжигающего кофе и смотрела на карту Северной Атлантики, приколотую к стене над холодильником, и считала дни. Четыре дня, и снова палуба, ветер, солёный крахмал на коже, гул двигателей, от которого вибрирует переборка и стакан на столе, и темнота воды за бортом, зовущая её знакомым голосом. Она поймала себя на том, что улыбается, и подумала: как странно, что возвращение в океан до сих пор ощущается как возвращение домой, хотя дом — вот, здесь: этот кофе, этот климат, эти стены, в которых она провела детство. Но стены не звали, а океан звал всегда, с того самого дня, когда отец впервые взял её на лодку и сказал: "Слушай, Кэти, слышишь? Это он дышит".

[indent] На площадке пахло сахарной пудрой, нагретым деревом, чем-то электрическим от софитов и кабелей. Катрин вошла так, как входила всегда: не торопясь, чуть щурясь на свету, с холщовой сумкой через плечо, в которой лежали блокнот, ручка, потрёпанная монография по ихтиологии Гольфстрима и зажигалка отца — не для сигарет, она редко курила, а просто, как талисман. Её волосы были небрежно собраны, и несколько прядей уже выбились, тяжёлые, пшеничные, они лежали на шее и на ключице, как лежат водоросли на камне, принесённые течением. Она не знала и, вероятно, не узнает никогда,  что когда она проходила мимо осветительной стойки, оператор Фил задержал дыхание, а ассистентка по реквизиту, расставлявшая стеклянные пробирки на столе, подняла голову и забыла, какую ставила следующей. Катрин этого не замечала, как рыба не замечает воду: она в ней живёт, она ею дышит, она и есть — среда, температура, давление, плотность присутствия, от которого воздух вокруг чуть меняется, становится гуще, теплее, точнее.

[indent] Локвуд увидела Пайпер и Челси раньше, чем они заметили её. Пайпер неподвижно и собранно сидела в своём углу с тем таким лица, которое Катрин научилась узнавать: человек готовится к чему-то, что потребует от него больше, чем он может представить. Рядом с ней располагалась Челси, с глазами, в которых читалось плохо спрятанное волнение первого дня. Катрин подошла и села рядом без всяких предупреждений, и вначале обратилась к Брэндвин: — Когда будешь держать пинцет, держи его кончиками пальцев, вот здесь, — она коснулась своих пальцев, показывая, — не всей ладонью. Это важно. Ладонь нагревает инструмент, а пинцет должен быть той же температуры, что и среда, иначе ткань реагирует. Мальки особенно. Они чувствуют разницу в полградуса. — Она говорила так, будто продолжала разговор, начатый вчера, или час назад, даруя информацию, переданную из рук в руки, как передают инструмент коллеге в лаборатории. И тут же добавила чуть мягче: — И запястье. Ты держишь его напряжённым, я заметила на репетиции. Расслабь его, ведь Хлоя делает это каждый день, для неё это — как чистить зубы. Рука должна быть лёгкой, привычной. Я бы сказала даже немного скучающей.

[indent] Затем Кэт повернулась к Челси, и что-то в её взгляде изменилось, стало внимательнее, направляя свой свет, подобно тому, когда облако сдвигается и солнце попадает не на всю комнату, а на одного человека. Она чувствовала в себе необходимость поддержать девушку, но сделать это как можно естественнее, чтобы не смутить, указав на очевидное волнение. — Перед моим первым серьёзным погружением, мне было тогда  двадцать три, и это был Бискайский залив, ноябрь, вода девять градусов, так вот, я не спала двое суток. И больше не от самого страха, а от понимания, что я окажусь в среде, которая мне не принадлежит и которая существует по своим законам и ей абсолютно всё равно, готова я или нет. И это было самое честное ощущение, которое я когда-либо испытывала. Потому что оно означало, что я понимаю масштаб. — девушка помолчала, перебирая ремешок сумки неосознанным жестом, — Грейс — сложнее, чем кажется, — продолжила Кэт, глядя на Челси своим серо-зелёным взглядом, от которого, как говорили в её экспедиционной группе, даже приборы начинают показывать точнее. — Наблюдать — это тоже форма участия. Может быть, самая трудная. Потому что действовать — это хотя бы иллюзия контроля. А присутствовать, зная, что ты ничего не изменишь, — для этого нужно совсем другое мужество. — Закончив, она улыбнулась одними уголками губ, такой улыбкой Катрин Локвуд заменяла объятия.

[indent] Её плавный взгляд внимательных глаз заметил Йорка. Он стоял у стола с реквизитом, перебирая стеклянные чашки и что-то объясняя ассистенту. Такой сосредоточенный с карандашом за ухом, похожий на человека, который одновременно находится здесь и в фильме. Катрин поднялась, коснулась плеча Пайпер, и направилась к нему.

[indent] — Хьюго, — обратилась она, он обернулся, и что-то в его лице на долю секунды изменилось, но Катрин этого не увидела, потому что она уже думала о другом, она уже была внутри фразы, которая началась, казалось, ещё вчера в каком-то их разговоре, что не заканчивался на протяжении нескольких недель, а лишь ставился на паузу. — Я думала про сцену с аквариумом. Там, где Хлоя впервые замечает, что мальки двигаются иначе. Знаешь, у осетровых есть одна особенность, когда уровень стресса повышается, они начинают плавать по кругу. Они двигаются не хаотично, а именно по кругу, ровно, как стрелка часов. Это выглядит почти спокойно и если не знать, что это стресс, можно подумать, что это танец. —  Кэти сделала паузу, погруженная в собственные размышления, подбирала слова и образы. — Возможно, это будет важно для Хлои. Момент, когда она видит это и понимает, что красота — не всегда знак благополучия. Что иногда самое красивое движение — это движение от боли. И что она сама, каждый день приходя в лабораторию и делая то, что делает, может быть, тоже плавает по кругу.

[indent] Она смотрела на Йорка спокойно, открыто, без попытки произвести впечатление, без кокетства и без игры, — абсолютная, ничем не защищённая искренность человека, который говорит о том, о чем знает, что любит, и любит так глубоко, что это уже не чувство, а способ видеть мир.

[html]
<div class="tinder-profile">
    <div class="tp-top-group">
        <div class="tp-left-side">
            <div class="tp-photo" style="background-image: url('ССЫЛКА_НА_ФОТО');"></div>
            <div class="tp-loc">📍 ЛОКАЦИЯ</div>
        </div>
       
        <div class="tp-side-info">
            <span class="tp-name">ИМЯ, ВОЗРАСТ</span>
            <span class="tp-label">О себе</span>
            <div class="tp-about-text">
                КРАТКИЙ ТЕКСТ О ВАС
            </div>
        </div>
    </div>
   
    <div class="tp-content">
        <div style="margin-bottom: 8px; border-bottom: 1px solid #f0f0f0; padding-bottom: 4px;">
            <span class="tp-tag">#ТЭГ1</span>
            <span class="tp-tag">#ТЭГ2</span>
            <span class="tp-tag">#ТЭГ3</span>
        </div>
       
        <div class="tp-stats-grid">
            <div class="tp-info-row">💼 Работа: ДОЛЖНОСТЬ</div>
            <div class="tp-info-row">📏 Рост: ПАРАМЕТРЫ</div>
            <div class="tp-info-row">🍷 Алкоголь: ОТВЕТ</div>
            <div class="tp-info-row">🚬 Курение: ОТВЕТ</div>
        </div>
       
        <div class="tp-blitz">
            <div class="tp-q">Идеальное свидание — это...</div>
            <div class="tp-a">ВАШ ОТВЕТ</div>
            <div class="tp-q">Меня можно найти в 2 часа ночи за...</div>
            <div class="tp-a">ВАШ ОТВЕТ</div>
            <div class="tp-q">Песня на повторе:</div>
            <div class="tp-a">ТРЕК</div>
        </div>
    </div>

    <div class="tp-btn btn-x" onclick="var c=this.querySelector('.count'); c.innerText = parseInt(c.innerText)+1;">❌<span class="count">0</span></div>
    <div class="tp-btn btn-heart" onclick="var c=this.querySelector('.count'); c.innerText = parseInt(c.innerText)+1;">❤️<span class="count">0</span></div>
    <div class="tp-btn btn-star" onclick="var c=this.querySelector('.count'); c.innerText = parseInt(c.innerText)+1;">🌟<span class="count">0</span></div>
</div>
[/html]

Ginevra Molly Potter (nee Weasley)
Джиневра Молли Поттер, урождённая Уизли

fc: Jessica Chastain
11 августа 1981, 48 лет — чистокровная волшебница — Блоссом-эстейт, Великобритания

<div class="ank"><a href="https://separation.rusff.me/viewtopic.php?id=752#p106901">Джинни Поттер, 48</a></div><div class="txt"><p style="text-align:center;margin:0"><font style="font-family:'Cuprum'">people <a href="https://separation.rusff.me/profile.php?id=280"><b>think loving a hero</b></a> is romantic. </font><br><font style="font-size:16px;font-family:'Sage'">it’s not.</font><br><font style="font-family:'Cuprum'">it’s waiting. it’s not sleeping. it’s teaching your <a href="https://separation.rusff.me/profile.php?id=195">children</a> to be <a href="https://separation.rusff.me/profile.php?id=23">brave</a> while you’re </font><br><font style="font-family:'Sage'"><b>breaking <a href="https://separation.rusff.me/profile.php?id=278">inside</b></a>.</font><br>/////////<br><font style="font-size:14px;font-family:'Shlapak Script'">and still opening the door every night, hoping he’s there.</font></p></div>

[indent] Платье она выбирала так долго, как не выбирала, кажется, со дня собственной свадьбы. Стоя перед зеркалом в спальне, перебирала вешалки с тем сосредоточенным, почти ритуальным вниманием, с каким женщины её возраста выбирают между "слишком молодо" и "слишком устало", между "он заметит" и "он не заметит, и тогда я сделаю вид, что мне всё равно". В конце концов Джинни остановилась на тёмно-зелёном, в котором была у Джорджа на дне рождения года три назад. Тогда Гарри ещё смотрел на неё так, будто помнил, как именно стягивал такие платья по её плечам. Она так скучала по этому взгляду... Так скучала по чувству, когда могла чувствовать себя желанной. Волосы она уложила сама, без палочки, потому что палочка делала всё слишком гладко, слишком безупречно, слишком похоже на то, как причёсываются идеальны женщины, но Джинни себя к таковым никогда не относила.

[indent] Дети сегодня не собирались, это должен был быть вечер на двоих. Двадцать девять лет, тёмно-зелёное платье, утка с яблоками, и впервые за долгое время повод только для них. Она и Гарри. Как тогда, когда ещё не было ни Гриммо, ни Норы по выходным, ни этой страшной, аккуратно расчерченной на квадраты жизни, в которой даже любить приходилось по расписанию. Стол Уизли накрыла в малой гостиной, где на каминной полке стояли часы Молли, копия, конечно, не материнские, но с такими же стрелками на каждого члена семьи, и стрелка с надписью "Гарри" весь вечер качалась между "работой" и "в смертельной опасности". Джиневра старалась туда не смотреть, потому что у миссис Поттер, в сущности, всегда было только два положения мужа на циферблате, и оба её, по разным причинам, выматывали. На столе — белая скатерть, две свечи (зажгла в семь, погасила в девять, зажгла снова в одиннадцать, погасила окончательно в полночь), запечённая утка с яблоками по рецепту мамы, которую Гарри любил с двадцати лет и которую она, в общем-то, ненавидела готовить, потому что возилась с ней полдня, и бутылка эльфийского вина, открытая, дышащая, остывающая, как и всё в этом доме после восьми вечера.

[indent] Сначала она ждала с достоинством — с книгой в руках, со спокойным лицом, с прямой спиной, — потому что так ждут женщины, которые уважают себя; потом ждала с раздражением, ходя из угла в угол, переставляя приборы, поправляя салфетки, так так ждут женщины, которые ещё на что-то надеются; потом — с тем тупым, тягучим, знакомым ужасом, который у неё в крови с девяносто седьмого, с тех пор как она научилась смотреть на дверь и не знать, войдёт он или его принесут; и в конце концов — никак, потому что в какой-то момент ожидание перестаёт быть глаголом и становится мебелью, частью комнаты, как кресло, как часы, как пыль на каминной полке. Он не прислал сову, не отправил патронуса, банально не кинул смс на маггловский телефон. Джинни уснула в кресле у камина прямо в платье, с туфлями, сброшенными на ковёр, и с книгой, упавшей на колени корешком вверх. Ей снился сон, он был такой вязкий, такой беспомощный, какой бывает только у женщин, которые слишком долго делали вид, что им не больно.

[indent] Грохот вырвал её из этой темноты без предупреждения, с корнем и кровью. Стрелки часов на каминной полке подкрадывались к отметке в три. Стрелка с надписью "Гарри" дрогнула и медленно поползла к "дому" — и в ту же секунду в прихожей что-то тяжело свалилось на пол. Женщина поспешила в коридор. Он стоял, привалившись к стене, в чёрной аврорской мантии, которая в полумраке казалась ещё чернее, чем была, и только когда она подняла палочку и шепнула люмос, она увидела, что мантия не чёрная. Она мокрая. От воротника до подола, по правому боку, по рукаву, по руке, по пальцам — всё было в крови, и кровь капала на паркет, который она вчера сама натирала воском, потому что хотела, чтобы дом сегодня пах домом.

[indent] Джин опустила палочку, но свет не погасила. Постояла секунду, в которой умещаются двадцать девять лет брака, трое детей, и одна непрожитая жизнь, — и сказала тихо и ровно:
[indent] — Если ты сейчас скажешь, что хотел успеть, — я тебя сама убью.
[indent] А помнил ли он в принципе о том, что ему нужно куда-то успеть?

[indent] Слова Глена повисли в воздухе машины, смешиваясь с гулом мотора и шелестом дождя по стеклу. Катрин смотрела на мелькающие огни города и думала о том, что такое компания на самом деле. Присутствие кого-то рядом? Заполнение пустоты другим человеком, как затыкают дыру в корпусе корабля? Компания — это когда молчание не давит. Когда можно сидеть рядом, не говоря ничего, и это будет ощущаться правильным. Когда чьё-то дыхание в соседней комнате не раздражает, а успокаивает. Она провела годы одна, научилась этому, приняла, даже полюбила. Одиночество давало свободу — никому не нужно объяснять, почему ты уезжаешь на семь месяцев в Атлантику, никто не спрашивает, почему ты возвращаешься домой только затем, чтобы через неделю снова уехать, никто не обижается, не требует внимания, не говорит: "Ты выбираешь океан вместо меня". Но сейчас, сидя рядом с Гленом в тёплой машине, где пахло дождём и его одеколоном, Кэт вдруг подумала, а может, одиночество совсем не про отсутствие компании? Может, оно про то, что внутри. Про пустоту, которая не заполняется ни чужим присутствием, ни собственным. Можно быть в толпе и тонуть, можно быть одной в трёх тысячах миль от берега и слышать, как внутри играет радио, как кто-то напевает из памяти, как отец говорит "осторожно с леерами, девочка", и это не одиночество. А вот сейчас, в этой машине, рядом с новым знакомым, она впервые за долгое время поймала странное ощущение, будто радио в голове притихло. Будто ей не нужно было его слушать, чтобы не быть одной.
[indent] Всем нужна компания. Да. Наверное, да.

[indent] Она ему нравится. Катрин замерла. Сердце ударило один раз, сильно, и будто на мгновение замерло. Щёки вспыхнули. Она смотрела на него, пытаясь понять, в каком контексте прозвучало такое неожиданное для неё признание. Нравится как учёный? Как коллега, с которой можно говорить о течениях, не объясняя, что такое термоклин? Это всё было бы лестно, и она бы приняла, поблагодарила, кивнула. Но что-то внутри упрямо хотело другого. Хотело, чтобы он смотрел на неё так, как только что смотрел поверх бокала, чуть исподлобья, с этой кривой ухмылкой, в которой пряталось больше, чем  "товарищ по интересам". Хотело, чтобы "нравишься" значило — нравится её привычка собирать волосы рукой, когда задумывается. Нравится, как она прикусывает губу, прежде чем сказать что-то важное. Нравится её голос, охрипший от виски и долгого разговора. Нравится она вся — в его футболке, с холодным бокалом в руке, в этой кухне, которая теперь пахла не только жасмином, но и им. Хотелось услышать это без привязки к работе, к исследованиям, к профессиональному интересу. Но она не стала задавать уточняющий вопрос, побоявшись услышать не тот ответ. Просто приятно улыбнулась и кивнула: — Ты мне тоже.
[indent] И пусть он тоже сам решает, что её признание значит.

[indent] — ...Я могу быть много кем еще, другом например.
[indent] Другом?.
[indent] Катрин прикусила губу, размышляя. Верила ли она в дружбу между мужчиной и женщиной? Теоретически — да. Знала примеры, видела коллег, которые годами работали вместе и не переходили границ. Но это были другие люди. Не она. Не он. Хотела бы она дружбу с Гленом? Кэт представила: они встречаются раз в месяц в каком-нибудь кафе в порту, где пахнет жареной рыбой и солью. Она приходит с папкой данных, он — с ноутбуком и схемами. Они обсуждают калибровку приборов, спорят о методиках, смеются над общими знакомыми из научного сообщества. Он рассказывает про Сойе, она про экспедицию у берегов Чили, про шторм в проливе Дрейка. Они платят пополам, выходят на улицу, она протягивает руку для прощания, и он жмёт её, дружески, крепко, без задержки. Уходит к своей машине, не оглядываясь. Кэт почти физически почувствовала, как сжимается что-то внутри. Нет. Так не получится. Потому что она бы оглядывалась. Потому что каждый раз, когда он жал бы ей руку, она бы запоминала температуру его ладони, и шла бы к машине, прокручивая в голове, что было бы, если бы он не отпустил. Если бы притянул к себе. Если бы наклонился. Каждый раз, когда он смеялся бы, она бы представляла, как прижимается к его груди и слушает, как смех вибрацией отдаётся внутри. Каждый раз, когда он касался бы её руки случайно, передавая чашку или папку, она бы замирала, чувствуя, как по коже бегут мурашки.
[indent] Нет, уж лучше не дружить вовсе. Ведь желание поцеловать его перевесило бы всё.

[indent] Катрин не могла не заметить, как ожесточилось лицо парня, когда они заговорили о самообороне. Их разговор петлял по разным темам, и вот каким-то невообразимым образом дошёл до этой. Он говорил о приёмах с такой уверенностью, что Кэт невольно подметила, улыбнувшись: — Ты говоришь как человек, который действительно знает, что делать в подобных ситуациях.
[indent] Фантазия Катрин Локвуд была хорошо развита, и в голове тут же нарисовалась картинка: спортивный зал или, может быть, лужайка за домом, утро, роса ещё не сошла. Он учит сестру: стойка, разворот корпуса, удар. Поправляет ей плечо, отступая на полшага. Смеётся, когда она промахивается. Уворачивается, когда она попадает. Терпеливо повторяет ещё раз, ещё раз и ещё. Кэт не знала, откуда взялась эта картинка, но почему-то была уверена, что попала близко.
[indent] Она перевела взгляд на его руки, и в голове всё смешалось: тренировки, плавание, спасение утопающих, эти же руки на её лодыжках полчаса назад в кабине катера, эти же руки, отжимающие её мокрые волосы полотенцем, эти же руки, сейчас спокойно лежащие на столешнице. Кэти моргнула. — Мне бы не помешала такая тренировка, — добавила она тихо, и в голосе прозвучало что-то, чего она сама не ожидала. Некое признание уязвимости, которое она отказывалась в себе признавать. Проявление слабости считалось Катрин первым сигналом к манипуляции. Она сильная, да-да, ей всё по плечу. И всё же — мне бы не помешала такая тренировка. Слова уже сказаны, обратно не загнать.

[indent] А потом речь зашла про объединение их исследований, о лазерах и моделях, о том, как это может изменить всё, и Кэти слушала, затаив дыхание. И вдруг подумала: реально ли всё это? Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком киношно. В её жизни так не бывает. В её жизни преобладают судовые буфеты с подгоревшим кофе, каюты с запахом машинного масла, мужчины, которые в лучшем случае не лезут. Береговая охрана, протоколы, отчёты в трёх экземплярах. Звонок матери раз в две недели, "у меня всё нормально, мам". Возвращение в пустой дом, где жасмин пахнет только потому, что соседка приходит поливать. Вот вся её жизнь. А не это. Не мужчина на её теплой кухне, который смотрит на неё так, словно она — открытие, которое он совершил сегодня. Не разговор, который сам собой переходит из научного в личное и обратно, не теряя ни в одном, ни в другом. Не виски с кленовым сиропом, который она в своей жизни никогда бы не попробовала. Не предложение о сотрудничестве, которое выглядит как сбывшаяся мечта, бережно завёрнутая в простоту дружеского разговора. Так не бывает.
[indent] Вдруг она всё же уже мертва? Вдруг всё, что происходит после того момента, как вода заполнила её лёгкие — иллюзия? Предсмертный сон? Кома? Вдруг её тело лежит на дне Миссисипи, а мозг рисует ей красивую сказку про спасение, тёплый дом, мужчину с добрыми глазами и сильными руками — потому что это последнее, что мозг может ей подарить, прежде чем погаснет совсем?
[indent] Кэти посильнее сжала стакан с виски. Холодное стекло впилось в ладонь. Больно. Реально.
[indent] Нет. Это происходит с ней по-настоящему. Она выбрала верить в это.

[indent] На диване Катрин почувствовала, как тает последнее сопротивление. Руки Глена были тёплыми, сильными, уверенными. Пальцы разминали свод стопы, надавливали на пятку, скользили по подъёму. Каждое прикосновение отзывалось глубже, распространяясь от ног к животу, груди, горлу. Лучшая ночь в жизни его рук. Кэти вспыхнула. Сонливость резко уступила место нарастающему желанию. Тело категорически отказывалось слушать разум. Тело подавалось вперёд раньше, чем она успевала это осознать — едва заметно, на миллиметры, но Кэт чувствовала каждое из этих микродвижений. Чувствовала, как пальцы ног рефлекторно поджимаются, когда он надавливает на свод. Как мышцы икр сводит сладкой судорогой. Как дыхание сбивается, и она ловит себя на том, что дышит через приоткрытые губы. Как кожа на щиколотках, там, где его пальцы обхватывают её ногу, горит, будто он держит её не ладонью, а горячими полотенцами.
[indent] Прекрати. Закрой глаза, отстранись, скажи, что устала. Ты потеряешь контроль.
[indent] Но веки опускались и тут же поднимались снова, чтобы смотреть на него. На его склонённую голову, на светлую прядь, упавшую на лоб. На то, как он сосредоточен, как будто разминать её ступни — самая важная работа в его жизни. Хотелось, невыносимо хотелось, потянуться еще ближе вперёд, обхватить его лицо ладонями, притянуть к себе, перестать наконец делать вид, что это всё ещё про массаж после долгого дня.
[indent] Кэти его уже потеряла, этот контроль. С того самого момента, как он вытащил её из воды.
[indent] Глен придвинулся ближе. Их лица были совсем рядом. Локвуд чувствовала его дыхание на своей щеке, такое тёплое, пахнущее виски и кленовым сиропом. Он уточнил, уверена ли она в своём предложении. Она ничего не ответила, просто смотрела на него, в его серо-голубые глаза, которые казались бездонными в свете лампы. Хотелось раствориться в его тепле и остаться там навсегда.

[indent] А потом он обнял её.

[indent] Его руки сомкнулись на её спине, и Кэт впервые за долгие годы позволила себе обмякнуть в чужих объятиях полностью, без остатка, не контролируя ни плечи, ни шею, ни дыхание. Отдала всё, как отдают штурвал, когда понимаешь, что устал и больше не можешь, и кто-то опытнее берёт его из твоих рук. Запах его кожи — соль, что-то едва уловимо хвойное от шампуня, тёплое мужское, чему она не знала названия — заполнял её всю, от макушки до ступней, которые он только что разминал и которые теперь казались чужими, отдельными, светящимися. Его сердце стучало где-то совсем рядом с её ухом, чуть ниже ключицы, и Кэти ловила этот ритм, подстраивалась под него, как подстраиваются дыханием к волне, чтобы не задохнуться. Вот оно. Вот то, чего не хватало. Именно этого. Его рук вокруг её тела, его дыхания на её коже, его присутствия, которое говорит: ты не одна, я здесь.

[indent] Глен поцеловал её в висок. Легким касанием губ к виску, мурашки сорвались с того места, где были его губы, и побежали о виска вниз, к уху, к мочке, потом по шее, обходя ямочку, спускаясь к ключице, потом разбежались веером по плечам и под лопатки, за ними дальше по позвоночнику, по копчику, по бёдрам, до самых пяток, которые ещё минуту назад грелись в его ладонях. Кэт длинно выдохнула и сама услышала в своём выдохе что-то, чего раньше за собой не замечала.
[indent] Голос Глена звучал низко и хрипло. Не успокаивающе, а совсем наоборот — будоражаще. Каждое слово отдавалось в ней особой вибрацией, проходящей через грудину куда-то ниже, к диафрагме, к животу, и глубже. Граница сознания цеплялась за смысл каждого слова. А потом его губы коснулись её шеи даже не поцелуем, а прикосновением, лёгким, почти случайным, в той точке, где шея переходит в плечо, где бьётся жилка. И Кэт услышала, как внутри неё что-то лопнуло. Просто разом, целиком, безвозвратно. Все стены, которые она строила годами: каюта запиралась изнутри, дверь дома закрывалась на два оборота, сердце упаковывалось в гидрокостюм, потом ещё в один, потом ещё — все эти оболочки расступились перед его губами, как расступается вода перед носом корабля, легко и неизбежно. Она запрокинула голову медленно, отдавая ему шею, как отдают что-то очень важное, что давно не доверяла никому. Тихий вздох с гласной внутри сорвался с её губ прежде, чем она успела его удержать.
[indent] Его губы скользнули по изгибу её шеи медленно, изучающе, оставляя за собой горячий след. Тепло разливалось по телу, как густой, сладкий, тягучий мёд. От шеи вниз, к ключицам, к груди, к животу. Всё внутри сжималось и плавилось одновременно. Она уже не думала, она была одним сплошным ощущением, кожей, на которой он рисовал что-то невидимое, безымянное, давно забытое.
[indent] Глен — лучшее расслабление, которое может быть сейчас. Не виски. Не тёплая ванна. Не сон. Он. Его руки, его губы, его присутствие, его дыхание у её ключицы, его пальцы в её волосах.
[indent] Катрин медленно потянулась к нему, не разрывая объятий, скользя по дивану, пока их лица не оказались на одном уровне. Его дыхание касалось её губ. Её пальцы нашли его небритую, тёплую, и такую живую щёку и провели по скуле, по линии челюсти, по уголку губ, изучая, словно незнакомый берег в первый день экспедиции. И когда подушечка её пальца легла на его нижнюю губу, она тихо прошептала:

[indent] — Прикоснись ко мне.

[indent] Что-то между мольбой и приказом. Её губы были в полмиллиметре от его и Кэти вдыхала воздух, который он выдыхал. И прежде чем Глен успел ответить, она поцеловала его сама. Мягко. Нежно. Губы к губам, тёплые, чуть солоноватые от виски, чуть сладкие от кленового сиропа. Так приятно, что ей никогда не захочется останавливаться. Она почувствовав ответ на свой порыв, его губы двигались в такт с её губами — медленно, требовательно, но без спешки, как будто у них впереди была вся ночь, и вся жизнь, и ещё немного. Кэти потянула его на себя за плечи, неловко, нетерпеливо, опускаясь на подушки дивана, чувствуя, как старая обивка проседает под ней привычно, по тем же впадинам, в которых она засыпала с книгой сотни вечеров. Только сейчас подушка пахла не книгой и пылью, а им. Их тела сложились друг к другу: он сверху, опираясь на локоть, чтобы не давить весом, она снизу, обхватив его коленом, и между ними остался только тонкий слой ткани и горячий воздух, который они дышали друг другу в губы.

[indent] Шорох. Тихий вдох. Скрип старого дивана где-то внизу, под пружиной, которая всегда скрипела на этом месте. Кэт знала этот звук всю жизнь, но никогда раньше он не казался ей таким интимным. Её ладони скользнули под край его футболки, сначала несмело, едва задевая кончиками пальцев горячую кожу над поясом джинсов, как будто она проверяла, не обманывает ли её осязание, не растает ли он от прикосновения. Не растаял. Под её пальцами оказалась тёплая, гладкая кожа на животе и шершавая чуть выше, где начинались волоски, натянутая на крепкие мышцы, дрогнувшие от её прикосновения. Кэт повела ладони выше вдоль рёбер, считая их по одному, проводя по линии, где мышцы расходятся к спине, выше, к груди, к ключицам, обратно вниз. Запоминала каждую косточку, каждую впадину, каждое место, где он вздрагивал заметнее.
[indent] Она продолжала целовать его, а он целовал её: губы, потом уголок рта, потом щёку, потом снова шею. Каждый поцелуй был как искра, зажигающая что-то внутри. Кэти охотно подставляла шею, пока её руки скользили под футболкой выше, по его спине, к плечам, к лопаткам, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы, как он напрягается и расслабляется, как живёт.
[indent] Свет лампы окрашивал всё в медовые тона. Тени скользили по стенам, как вода по камням. За окном шумел ветер, качая жасмин, и его сладкий аромат смешивался с запахом его кожи, и Кэт впервые в жизни поняла, что значит быть дома. — Глен, — по её интонации можно было понять абсолютно все. Она не хотела останавливаться. Хотела идти дальше. Хотела узнать, что будет, если отпустить все страхи. Если позволить себе хотеть. Если поверить, что это — не ошибка, а что-то правильное, что-то важное, что-то, что может изменить всё.
[indent] Катрин потянула его ближе, снова находя его губы своими. Поцелуй стал глубже, чуть требовательнее. Её руки скользили по его торсу, ощущая каждую мышцу, каждый вдох, каждое движение, и она уже не отделяла своё дыхание от его, своё тепло от его, свой пульс от его. Скопленное желание требовало найти точку выхода, легкая дрожь прошивала самые нежные места. Где-то под рёбрами, в том самом месте, которое Кэти годами учила не болеть, медленно и упрямо разжималась рука, державшая её все эти годы, чтобы дать возможность рукам Глена делать с ней то, что ему хочется. Что ей хочется.