[indent] Мать сыновей — это, если разобраться, профессия без отпуска, без выходных и без должностной инструкции, в которую тебя зачисляют без собеседования и из которой нельзя уволиться по собственному желанию. Да, про собственные желания можно в принципе забыть потому что тебя никто особо не спрашивал, ты просто однажды смотришь на маленький свёрток с тёмной макушкой и понимаешь, что отныне твоя жизнь — это бесконечная череда разбитых коленок, расквашенных носов, утерянных перчаток, забытых учебников, синяков непонятного происхождения, ссадин, которые "ничего страшного, мам", переломов, что "почти не болят, мам", и вот этих всех "не волнуйся" и "я в порядке", произнесённых с такой искренней мальчишеской верой в собственную неуязвимость, что хочется одновременно рассмеяться и придушить. Джинни Поттер, в девичестве Уизли, выросла в доме, где мужчин было больше, чем посуды, и научилась распознавать звуки задолго до того, как стала матерью: грохот сверху — это Фред уронил Джорджа или Джордж уронил Фреда, неважно, оба живы, потому что иначе уже была бы тишина, глухой удар во дворе — Чарли сорвался с метлы, опять не закрепил подножку, опять будет вечером ныть, что ноет плечо, протяжный мальчишеский вой из ванной — это Рон, которому показалось, что в зеркале паук. Она помнит, как Молли в такие моменты не вздрагивала, не охала, не бросалась, а просто доставала бадьян, чистое полотенце и шла на источник звука с лицом женщины, которая уже всё это видела и ничему больше не удивляется. Юная Джинни тогда ещё плохо понимала, что это не равнодушие. Теперь она это понимала.

[indent] Теперь у неё было трое своих детей, и старший был весь Поттер по фамилии и весь Уизли по характеру, что вообще-то было опасным сочетанием, потому что Поттеры умели делать невозможное, а Уизли умели делать невозможное громко, и в Джеймсе эти два таланта соединились в одну сплошную несущуюся стихию, которая с шести лет ломала вещи быстрее, чем их успевали чинить, и которая вчера ночью ввалилась дмой  в таком состоянии, что Джинни, вышедшая на грохот в коридор, на одну долгую секунду перестала быть матерью и стала просто женщиной, у которой остановилось сердце.

[indent] Он стоял посреди прихожей, держась за стену, как держатся за поручень в раскачивающемся вагоне, и пытался поднять опрокинутую вазу, воображаемую, потому что настоящая лежала уже черепками. Сын что-то неразборчиво говорил и каждое из понятых Джин слов было сказано слишком громко для ночного дома и слишком пьяно для девятнадцатилетнего парня. Его скула наливалась добротным фиолетовым цветом, который она помнила на лицах братьев так хорошо, что могла бы определить стадию синяка по его оттенку. Она не стала ничего спрашивать. Она вообще редко спрашивала в такие минуты — это было ещё одно материнское знание, которое нельзя получить ни в одной книге: пьяный мальчик не отвечает на вопросы, пьяный мальчик отвечает только на руки, на голос, на "пойдём", и Джинни молча подставила ему плечо, довела до лестницы, вытерпела весь его монолог про несправедливость мироздания, помогла снять ботинки прежде чем Джемс отмахнулся, и оставила его лежать поперёк кровати в позе морской звезды. Она постояла минуту около закрытой двери, прижавшись лбом к косяку, и подумала, что если бы у материнства был герб, на нём была бы изображена женщина, прислонившаяся к стене после того, как уложила ребёнка, пусть даже взрослого.

[indent] Кухня по утру заливалась летним светом, который лез в окна Блоссом-эстейт нагло, по-хозяйски, не считаясь с тем, что в доме ещё спят двое младших, и Джинни, шагнувшая через порог в халате и с непослушной прядью у виска, увидела сначала ссутуленный силуэт сына, что стоял над чашкой и сосредоточенно макал в неё чайный пакетик с таким видом, будто от этого зависело устройство Вселенной. Он почувствовал её спиной, как чувствуют все дети (даже взрослые дети, особенно взрослые дети), сжался плечами, и спросил, много ли он гадостей наговорил вчера, а в его голосе было столько мальчишеской растерянности, что Джин на секунду закрыла глаза и сделала глубокий вдох, потому что её собственное сердце предательски потеплело там, где ему по-хорошему следовало быть строгим.

[indent] — Достаточно, чтобы я узнала, что ты жив и можешь связно бранить квиддичную лигу, — женщина говорила спокойно и размеренно, проходя мимо Джемса к плите и щёлкая по чайнику палочкой, вода зашумела сразу, как и положено хорошо воспитанной воде в доме, где живёт ведьма с характером. — Но недостаточно, чтобы я серьёзно обиделась. Сядь, пожалуйста, пока не упал.

[indent] Джинни достала из шкафа тарелку, положила на неё два тоста, масло, банку джема, который мама прислала на прошлой неделе, и поставила всё это перед сыном с будничным грохотом посуды, а сама села напротив. Она посмотрела на него — на ссадину под носом, на лиловое пятно на скуле, на обкусанную нижнюю губу, на круги под глазами, и подумала, что мальчик, который вчера орал в прихожей, что он не неудачник, и мальчик, который сейчас не может поднять на неё глаза, — это один и тот же мальчик, и оба они её сын, и обоих она любит так, что иногда становится трудно дышать.

[indent] — Джеймс, — сказала она негромко, терпеливо ожидания, когда парень соберется и поднимет на маму свой взгляд: — я не знаю, что у вас вчера случилось с твоим другом и не буду спрашивать. Расскажешь, если захочешь. Но одно я тебе скажу, и ты послушай, — продолжила она, и голос её стал твёрже, не громче, а именно твёрже, как становится твёрдым клинок после правильной закалки. — Места в командах приходят и уходят. Их разыгрывают, теряют, отвоёвывают, в них попадают со второго, третьего, пятого захода. Это спорт, милый. Бывают поражения, и это не катастрофа, это валюта, которой ты потом будешь расплачиваться за победы, и чем раньше ты научишься её принимать, тем дешевле тебе обойдётся следующая попытка. Ты молодой. У тебя впереди столько Паддлмиров, сколько ты сможешь вынести. Все обязательно наладится, вот увидишь.

[indent] Джинни могла представить, как трудно и невыносимо сейчас её сыну. Что еще она могла сделать, чтобы помочь ему ранним утром перестать чувствовать себя так паршиво? — Давай ты нальешь нам чаю, а я достану тебе зелье от похмелья и головной боли?

[indent] Марк приезжает ровно тогда, когда нужно. Он всегда появляется в правильную секунду, будто у него внутри встроен какой-то радар на её состояния. Грэйс видит знакомые фары, слышит хлопок двери и уже через мгновение утыкается носом в его грудь, вдыхая привычный запах — порошок, кожа, что-то древесное от одеколона, который она сама ему подарила на прошлое Рождество. Марк обнимает её осторожно, как будто она фарфоровая и внутри неё не один малыш, а целый хрустальный сервиз. Целует в лоб, бормочет что-то про то, что она опять гуляет допоздна, и Грэйс смеётся на этот их вечный ритуал — он ворчит, она смеётся, и всё встаёт на свои места.

[indent] Она оборачивается, чтобы махнуть Райану рукой. Он стоит у стены, подсвеченный неоновой вывеской, и в этом свете его лицо кажется совсем другим. Не таким, каким она видела его весь вечер. Что-то в нём надломлено, обнажено, подобно проводу без изоляции, и Грэйс на секунду хочется вернуться, сказать что-то ещё, что-то важное, что крутится на кончике языка, но не оформляется в нужные слова. Но Марк уже открывает ей дверь, и она послушно садится в машину, пристёгивается, устраивая руки на животе. Малыш спит. Хотя бы кому-то сейчас спокойно. В зеркале заднего вида Райан уменьшается, превращаясь в силуэт, потом в точку, потом в ничего. Грэйс отворачивается первой. Марк что-то рассказывает про свой день, про ребят на базе, про то, что холодильник снова барахлит и нужно вызвать мастера. Она кивает, вставляя какие-то междометия, но мысли текут совсем в другом русле, густые и тёмные, как вода в реке после дождя.
[indent] Джон.

[indent] Дома она долго стоит под душем, позволяя тёплой воде стекать по плечам, по округлившемуся животу, по ногам, которые гудят от усталости. Стоит и думает о том, как странно устроена память. Как она выбирает, что оставить, а что выбросить. Почему она помнит запах маминого сливового пирога, но выборочными фрагментами помнит два года собственной жизни. Почему помнит имя каждого учителя в школе, но не может вспомнить лица людей на фотографиях из своего же телефона. Почему прикосновение железной ладони незнакомого мужчины вызывает в ней что-то, чему она не в состоянии дать определение, а руки собственного мужа — привычное, тёплое, правильное, но совершенно другое. Грэйс ложится рядом с уже задремавшим Марком, натягивает одеяло до подбородка и закрывает глаза. Малыш ворочается, устраиваясь поудобнее, и она гладит живот, шепча ему что-то бессвязное и ласковое. За окном остывает аризонская ночь, и где-то далеко, может быть совсем рядом, может быть на другом конце города, человек, назвавшийся Райаном, кричит в подушку так, что стены вздрагивают. Но этого она, разумеется, знать не может. Она засыпает с именем на губах, которое не принадлежит ни мужу, ни ребёнку, ни ей самой. Засыпает и проваливается в очередной сон, где всё горит, где кто-то кричит, где чьи-то руки — одна живая, другая ледяная — держат её так крепко, будто от этого зависит чья-то жизнь. Может быть, её. Может быть, не только её.
[indent] Утром она не вспомнит деталей. Только ощущение. Только гулкое эхо чего-то огромного, что не помещается в грудную клетку.

The truth does not change according to our ability to stomach it.

[indent] Две недели — таков срок, чтобы убедить себя в том, что всё нормально. Что встреча на дороге, вечер в баре и странный мужчина с железной рукой — просто эпизод в её жизни. Яркий, необычный, но эпизод. Из тех, что со временем покрываются пылью повседневности и перестают колоть при каждом воспоминании. Грэйс очень старается. Она ходит на приёмы к врачу, выбирает цвет стен для детской, ругается с автомастерской, которая третью неделю держит её форд в заложниках и выкатывает счета, от которых Марк хватается за голову. Она готовит ужины, смотрит сериалы, засыпает на диване с недочитанной книгой на животе, а малыш использует её как батут, пока она пытается застегнуть джинсы, которые уже точно не застегнутся. Обычная жизнь. Хорошая, тёплая, безопасная жизнь, в которой всё на своих местах.
[indent] Кроме одного.
[indent] Она так и не перестала искать. Урывками, между делом, как бы невзначай пролистывать ленту, вбивая "Райан Грант" в разные поисковые строки, перебирая лица, ни одно из которых не совпадало с тем, что стояло перед глазами. Потом стала искать "Джон Грант" — и результатов оказалось в разы больше, но релевантных — ноль. Ни одной фотографии, ни одного профиля, ни одного упоминания, которое можно было бы привязать к человеку с бионической рукой и взглядом, от которого хочется одновременно бежать и оставаться на месте. Как будто он не существовал в цифровом пространстве вообще. Как будто кто-то аккуратно вычистил все следы, оставив только пустоту. Вероятно то, что она искала просто не существовало. Грэйс приняла это за данность.

[indent] Идея благотворительного вечера принадлежала фонду помощи ветеранам, с которым Грэйс сотрудничала через свой волонтёрский центр. Торжественный приём в честь тех, кто прошёл войну, — с речами, наградами, фотовыставкой и всем тем церемониальным блеском, который призван напомнить обществу о цене, заплаченной за мирное небо над головой. Марка пригласили как действующего военного, Грэйс вызвалась помочь с организацией: собрать материалы для стендов, оформить программу, подготовить краткие биографические справки на почётных гостей. Работа несложная, почти механическая, если бы не одно обстоятельство: для доступа к военным архивам, где хранились фотографии и личные дела ветеранов, требовался допуск. Марк отдал ей свою учётку, не задумываясь. Набрал пароль, чмокнул в макушку и ушёл на кухню варить ей тот отвратительный травяной чай, который врач прописал от бессонницы и который Харди тайком выливала в раковину каждый вечер.

[indent] Она сидела за его ноутбуком в гостиной, подогнув под себя ноги, закутавшись в плед, и листала архивные файлы. Это было похоже на погружение в другой мир — чёрный, тяжёлый, пропитанный порохом и усталостью. Десятки, сотни карточек: имена, звания, даты рождения, даты смерти. Фотографии были в основном чёрно-белые, казённые, с номерами в углу. Лица молодых людей, которые смотрели в объектив с особенным выражением, что бывает только у тех, кто знает, что завтра может не наступить. Грэйс читала их истории и чувствовала, как что-то внутри неё скручивается в тугой узел. Что-то, чему она не могла дать конкретного названия, но что отзывалось в каждой клеточке тела, будто эти истории были не чужими. Будто она сама когда-то стояла в таком же строю, смотрела в такой же объектив, носила такую же форму. Бред, конечно. Она никогда не служила. Она видела войну по телевизору. Некоторые карточки сопровождались дополнительными материалами — вырезками из газет, рапортами, наградными листами. Грэйс задержалась на одной: пожелтевшая страница старой газеты, отсканированная в высоком разрешении, с заголовком о какой-то операции, подробности которой были замазаны чёрным. Рядом прикреплялось групповое фото: люди в форме, грязные, уставшие, но живые. Под фотографией — список имён, половина из которых ей ничего не говорила. Она уже собиралась пролистнуть дальше, когда взгляд зацепился за одно лицо. Знакомое. Очень знакомое. Третий слева, чуть позади остальных, с той уже знакомой ей хмурой сосредоточенностью, что она уже видела — на трассе, в баре, на вечерней прогулке. Только моложе.
[indent] Подпись гласила: Джон Грант.

[indent] Грэйс почувствовала, как пол под ногами качнулся, хотя она сидела. Пальцы на тачпаде дрогнули, курсор метнулся в сторону, и ей пришлось сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, прежде чем вернуть его обратно. Малыш, как по команде, проснулся и ударил пяткой куда-то под рёбра, словно напоминая: эй, ма, ты дышать-то не забывай. Грэйс машинально погладила живот, не отрывая глаз от экрана. Увеличила фото. Вгляделась. Это был он. Без всяких сомнений, без скидок на плохое качество снимка, без возможности списать на случайное сходство. Тот же разворот плеч, тот же наклон головы, та же складка между бровями. Только имя — другое.

[indent] Она хотела закрыть файл. Хотела встать, пойти на кухню, забрать у Марка свой чай и выпить его залпом, пусть даже он отвратителен на вкус. Хотела вернуться в свою нормальную, безопасную, правильную жизнь, где мужчины не представляются чужими именами и не смотрят на тебя так, будто ты восстала из мёртвых. Но вместо этого она продолжила листать. Следующий файл, ещё одно фото, тоже групповое, тоже чёрно-белое, с тем странным привкусом нуара, который сопровождал все военные снимки, будто сама война отказывалась существовать в цвете. Другая операция, другая дата, другой состав группы. Джон Грант стоит снова третьим слева, как заколдованный, а рядом, чуть впереди, повернув голову вполоборота к камере — девушка. Худая, с собранными в хвост волосами, в форме, которая сидела на ней чуть мешковато, как на подростке, надевшем отцовский пиджак. Воротничок куртки поднят, закрывая шею, и этот жест, этот чёртов поднятый воротничок, прошил Грэйс насквозь, потому что она сама так делала. Каждый раз, когда мёрзла. Руки сжимали что-то, что не попало в кадр. Лицо было усталым, но знакомым. Невозможно, невыносимо, до тошноты знакомым.
[indent] Подпись гласила: Грэйс Рэндалл.

[indent] Она не закричала и не позвала к себе мужа. Она просто сидела и смотрела на девушку, которая была ею и не была ею одновременно. На девушку с её лицом, её именем, её девичьей фамилией, которая норовила вырваться из уст при первой встрече с Райаном. На девушку, которая стояла рядом с мужчиной, назвавшимся чужим именем, на военном снимке, в месте, где Грэйс Рэналл-Харди никогда в жизни не была.
[indent] Или была?

[indent] Она просидела за ноутбук [indent] ом до трёх часов ночи. Марк давно уснул, перестав ждать её в кровати, только буркнул из спальни что-то про то, что ей нужно отдыхать, что завтра рано вставать, что малышу нужна выспавшаяся мама. Грэйс кивнула в темноту и продолжила копать. Искала себя — Грэйс Рэндалл — во всех доступных базах, но натыкалась на стены. Файлы были либо засекречены, либо удалены, либо существовали в каком-то усечённом виде, где значилось только имя и статус — "носитель" и ничего больше. Она пыталась найти больше фотографий, больше документов, больше чего угодно, что помогло бы склеить эту разбитую картину, но архив был скуп. Две фотографии. Имя. Статус. И чёрная дыра на месте всего остального.

[indent] Про Джона Гранта информации оказалось чуть больше. Послужной список — длинный, внушительный, с наградами и упоминаниями операций, названия которых Грэйс ничего не говорили, но от которых в груди что-то болезненно сжималось. Бионический протез левой руки установлен после ранения в ходе операции, дата, место, всё как положено. Действующий военнослужащий, текущее место дислокации — здесь, в Аризоне. Контактов в открытом доступе не было, но это уже не имело значения. Она знала, где его найти. Вернее, он сам дал ей контакты.

[indent] Грэйс закрыла ноутбук и долго сидела в темноте, слушая, как тикают часы на стене. Положив обе руки на живот, она попыталась понять, что чувствует. Злость? Да, где-то на периферии, тупую и ноющую. Страх? Тоже, но какой-то привычный, будто она боялась всю жизнь, просто не помнила, чего именно. Но больше всего она ощущала обжигающую, нестерпимую неясность. Когда пазл не складывается целиком, но ты видишь достаточно, чтобы понять: картинка на коробке не совпадает с тем, что внутри. Ей не приснилось ничего в ту ночь. Впервые за долгое время совсем ничего. Как будто мозг, получив наконец кусок настоящей информации, решил взять паузу и переварить, прежде чем подбрасывать новые обрывки.

[indent] Утром она встала раньше Марка. Сварила кофе, который ей нельзя, но сегодня она почитала, что можно, потому что правила окончательно переставали работать с ней. Достала из шкафа брюки со стрелками, купленные для вечера ещё на прошлой неделе, когда всё это казалось просто волонтёрской рутиной, а не началом чего-то такого, от чего трясутся руки. Надела их, застегнула над животом, посмотрела на себя в зеркало. Женщина в отражении выглядела собранной, спокойной, решительной. Грэйс не узнавала эту девушку в отражении, но ей нравилось то, что она видела. Может быть, именно так выглядела та девушка на фотографии. Та Грэйс Рэндалл, которая стояла рядом с Джоном Грантом и не боялась.

[indent] Следующие несколько дней она провела в состоянии контролируемого безумия. Сплошная подготовка к мероприятию, списки гостей, рассадка, программа, согласование меню с учётом того, что половина приглашённых на каких-то диетах, а вторая половина не ест ничего, кроме стейков и виски. Вечерами она вновь пропадала в архивах, но сталкивалась с очередными стенами, засекреченными файлами, обрубленными ссылками. Грэйс пыталась найти хоть что-то ещё о себе, но система была непроницаема. Ей хотелось кричать. Хотелось схватить Марка за плечи и трясти, пока он не признается, что знает больше, чем говорит. Но она смотрела на его открытое, честное, ничего не подозревающее лицо и понимала, что он не при чём. Он знал то же, что знала и она, его жена — просто женщина с неудачным прошлым, которое милосердно стёрлось, освободив место для чего-то лучшего. И, может быть, он был прав. Может быть, то, что скрывалось за этими двумя годами, действительно было настолько страшным, что лучше не знать. Но Грэйс уже не могла все так и оставить, не после тех фотографий.

[indent] Она составила текст приглашения в три часа ночи, сидя на кухне, при свете телефонного экрана, пока за окном Аризона медленно остывала после очередного невыносимого дня. Официальный бланк вечера, который она сама же и верстала — ирония, от которой хотелось смеяться и плакать одновременно. Строгий шрифт, логотип фонда, все как положено.

[indent] P.S.
[indent] Она долго смотрела на курсор, мигающий после "P.S.", прежде чем набрать следующие строки. Пальцы подрагивали.

[indent] Она прикрепила фотографию. Ту, где он — третий слева, а она — рядом, с поднятым воротничком и лицом, которого не помнит.
[indent] Нажала "отправить".

[indent] Города сливались в один длинный, бесконечный кадр. Пыльные парковки за концертными площадками, гримёрки с потёртыми диванами и зеркалами в трещинах, мотели с одинаковыми кофеварками и одинаковыми библиями в верхнем ящике тумбочки, придорожные дайнеры, где официантки всех звали "Хани" и не глядя подливали кофе. Запах бензина на заправках, запах разогретого асфальта, запах попкорна в фойе, запах дешёвого пива, пролитого на чей-то ботинок в первом ряду. Джорджия впитывала это всё, как губка впитывает воду, так жадно, до приятной тяжести под рёбрами. Ей казалось, что если она моргнёт слишком медленно, то пропустит что-нибудь важное, и потому она почти не моргала.

[indent] Концерты Белого Кролика стали её отдельной религией.
[indent] Она стояла обычно сбоку, где её никто не толкал и где было видно и сцену, и толпу, ей нравилось смотреть именно так — на них и на тех, кто пришёл их слушать. Площадка начинала гудеть задолго до первой ноты, гул нарастал волной, и в этой волне Джо чувствовала себя щепкой, которую несёт куда-то, и сопротивляться этому было просто бессмысленно, да и не хотелось. А потом выходила Пайпер, её лёгкая, гибкая, грация завораживала, следом появлялся Даги, и Джо переставала дышать. На сцене ребята обладали какой-то особой способностью подчинять слушателей к своим песням и музыке. Она ловила басы рёбрами, могла ощущать их ладонями. Энергия от ребят шла такая, что Джорджия после каждого выступления ходила ещё час оглушённая, наэлектризованная, с тонким звоном в ушах и глупой улыбкой, которую не получалось согнать. Хотелось обниматься со всеми, хотелось танцевать, и писать стихи тоже хотелось. Это был её самый необычный день рождения в жизни вдали от клиники, без её привычной кружки с отколотым краем, без четвероногих, хвостатых и меховых подопечных. И, чёрт возьми, ей это нравилось.

[indent] Даги вблизи был другим. Это Джорджию и завораживало, и царапало одновременно, но она не торопилась с этой царапиной разбираться, оставляла на потом. На сцене он горел, а после сцены — медленно гас, как угли в их пустынном костре, и она научилась читать стадии этого затухания: вот он ещё там, ещё кивает фанатам, ещё подписывает кепки и щёлкает селфи, а вот уже отрешенно садится на стул, ему нужна сигарета и вода. С ней он был мягким и нежным, ладонь на пояснице, поцелуй в висок, пальцы, переплетённые с её пальцами под столом, но где-то глубоко в нём стояла плотно дверь, и Джо её чувствовала.

[indent] Когда звуковик в ковбойских сапогах потянулся к стакану Вуда, Джорджия резко подняла глаза от своего картофеля. Она увидела, как Даги накрыл стакан ладонью, и как у него едва заметно дёрнулась челюсть, микродвижение, которое замечают только те, кто умеет смотреть. Ей хотелось встать и сказать всему столу что-нибудь короткое и неприятное, что-нибудь такое, после чего звуковик подавился бы своим тостом, но она этого не сделала, потому что Даги справлялся сам и без её помощи. Сэллинджер верила, что если Даги почувствует, что ему нужна подмога, он её попросит. Но он не посмотрел. Он улыбнулся Тони и Пайпер своей фирменной улыбкой, в которой было больше иронии, чем веселья, и Джо улыбнулась ему в ответ — едва-едва, одними уголками, чтобы он точно поймал.

[indent] Что алкоголь для него под запретом, она поняла давно. Не в первый день, конечно, но довольно быстро — по тому, как он отказывался, по тому, как смотрел на чужие бокалы, по тому, как однажды в баре отвёл её к столику подальше от стойки. Он не рассказывал, она не спрашивала. У неё и самой были комнаты, в которые она никого не водила, и двери, которые она держала на замке из чувства самосохранения. Джо прекрасно знала цену этим дверям, и потому чужие двери уважала.

[indent] Даги предложил прогуляться, она кивнула раньше, чем он закончил. Подцепила со спинки стула его толстовку, накинув себе на плечи. Рукава были ей по колено, и пахли ими обоими: и сигаретами, и цветами, и пустынной пылью. Они выскользнули из стола, как подростки с семейного ужина, переглянувшись и не сговариваясь. Лагерь оставался за спиной. Сначала ещё долетал смех, гитарные переборы кого-то из ребят, чей-то протяжный вой "за Пайпе-е-ер!", потом всё это начало истончаться, отставать, гаснуть. Через какое-то время остались слышны только их собственные шаги по остывающему песку и тонкий, едва различимый ветер, который шёл откуда-то со стороны скал и пах чем-то горьким, то ли полынью, то ли чем-то ещё. Млечный путь висел над ними так низко и так нагло, что хотелось пригнуться. Кактусы походили на длинные чёрные силуэты, чем-то смахивающие на  часовых. Где-то далеко вскрикнула птица, или не птица, кто их там разберёт.

[indent] Джо держала Даги за руку и чувствовала, как у него постепенно расходятся плечи, как уходит из ладони то напряжение, которое было за столом, в фургоне,  в гримёрке, в фойе с журналистами. Они дошли до плоского валуна, ещё хранящего дневное тепло, и Джо забралась на него с ногами, подтянув колени к подбородку, и потянула Даги за руку, призывая сесть рядом.
[indent] — Эй, — сказала она тихо, разглядывая его профиль на фоне звёздного неба, — всё хорошо?

[indent] Она на не ждала немедленного ответа, просто придвинулась ближе, прижалась плечом к его плечу, уткнувшись виском ему в плечо, и устроилась так, чтобы слышать, как он дышит. Ладонь скользнула ему по спине, легла между лопаток и начала медленно, едва ощутимо водить тёплыми ленивыми кругами, что обычно успокаивали испуганных питомцев на смотровом столе. Без нажима и спешки. Просто чтобы Вуд чувствовал, что она здесь, что под её пальцами его кожа, его позвонки, его дыхание, и что всё это — настоящее, тёплое, своё, и никуда не денется.

[indent] Расти переоделся быстро: сухие джинсы, фланелевая рубашка, найденная в шкафу где-то между «носить» и «выкинуть», полотенце вокруг шеи. Волосы он не сушил, лень и принцип в равных пропорциях — пусть капает. На паркет, который он так и не сменил. В зеркале ванной на него посмотрел человек, у которого сегодня на кухне сидит бывшая жена. Расти сообщил отражению, что ничего экстраординарного не происходит, отражение вежливо не поверило. Они расстались, как это обычно бывает у них с зеркалами, каждый при своём мнении.

[indent] Когда он вернулся на кухню, Хэтти уже сидела за столом, обхватив чашку обеими руками. Перед ней стояла тарелка побольше, с менее проблемной геометрией. Перед его местом — глубокая, с выпуклым дном, которую невозможно отмыть без потерь нервных клеток. Расти оценил жест с искренним уважением. Мелочно, точно, выверено. Он бы и сам не придумал лучше, и в этом было что-то почти трогательное, она помнила, какие тарелки он больше всего ненавидит мыть. Бесполезные знания, абсолютно бесполезные. У них обоих, видимо, эта проблема была общая, просто склад знаний у каждого свой и инвентаризации не подлежит.
[indent] — Спасибо за сервировку, — сказал он, садясь. — Чувствую заботу.

[indent] Грей перекочевал с дивана на кухню и улёгся ровно посередине между ними, так, чтобы при необходимости ткнуться носом в любую сторону. Какой дипломат. Расти подумал, что пёс распорядился их совместной жизнью лучше, чем они сами — без юристов, без скандалов, без разбитых окон, и при этом обе стороны его до сих пор кормят. Грею бы вести переговоры в ООН. Войны бы заканчивались за пятнадцать минут, при условии регулярной выдачи лакомств.

[indent] Кофе был сварен правильно. Это его раздражало больше, чем разбитое окно, потому что окно можно было застеклить, а вот тот факт, что Хэтти всё ещё помнит, какой у кофемашины характер, приходилось проглатывать вместе с напитком. Каждая мелочь — маленький камушек в карман, и карман уже подозрительно тянет вниз. Он отпил, поставил чашку, и только потом ответил на вопрос, который висел в воздухе уже несколько минут.

[indent] — Запрос на комментарий ушёл четырнадцать дней назад, — сказал он спокойно, — на официальный имейл штаба. Не от меня лично, через юридический отдел канала, с темой письма, формулировкой и сроком ответа. Всё по протоколу, со всеми реквизитами, с подписями, печатями и трогательной верой в добропорядочность адресата. Второй запрос ушёл девять дней назад. Ни на один из них не поступило ответа, ни отказа, ни «без комментариев», ни даже бодрого автоответчика про то, что мы получили ваше письмо и обязательно вас проигнорируем. Тишина.

[indent] Он подцепил вилкой что-то, оказавшееся курицей в соусе, который пережил, судя по всему, не одну геополитическую эпоху. Сошло. Желудок принял курицу как старого знакомого и обещал не выдвигать претензий до утра. — Да, я не позвонил тебе, и это был сознательный выбор, а не оплошность, — Расти посмотрел на неё прямо, без обычной кривой ухмылки, потому что сейчас она была бы лишней, а лишнего у них и без того накопилось столько, что хоть открывай склад. — Если бы я набрал твой номер и попросил комментарий, это бы означало, что я использую личный канал в обход официального. Конфликт интересов в чистом виде — журналист звонит бывшей жене, чьему отцу собирается задавать неудобные вопросы в эфире. Любой адвокат твоего отца на следующее утро принёс бы это в суд, и иск был бы по существу. Нарушение профессиональной этики. От этого репортажа после такого не осталось бы ни одного факта, на который можно было бы опереться, потому что весь он стал бы личной местью бывшего мужа. А это не так.

[indent] Он помолчал, ровно столько, чтобы дать ей вставить слово, если захочется.
[indent] — И ещё, — продолжил Расти, и голос у него стал чуть тише, потому что эту часть он не репетировал, она пришла сама, пока он стоял под душем и пытался понять, почему ему до сих пор не противно от собственного дня. Был у душа такой полезный побочный эффект — выгонять из головы то, что днём удавалось задавить, и подсовывать это вечером, в самый неподходящий момент, как кот подсовывает дохлую мышь. — Твоя фамилия — Рафферти. Не Смоллетт. И у этой фамилии есть хоть одно полезное свойство, она уводит тебя из-под прямого огня. В материале нет твоего имени, нет упоминания родственных связей, нет фотографий с семейных приёмов — ничего, что заставило бы зрителя автоматически прицепить тебя к истории. Ты в ней не фигурируешь. И не будешь. — Он поставил чашку. Внутри что-то делало неприятный поворот, который он привычно списал на курицу, хотя дело было совсем не в ней. — Твой отец достаточно взрослый дядя, чтобы отвечать за свои инвестиционные решения сам. Ему за это, между прочим, и платят, точнее будут платить, если выберут, избиратели у нас люди великодушные. А ты не должна всю жизнь ходить тенью за его спиной и прикрывать его, когда он наступает в очередное дерьмо. Это не твоя работа, да и никогда не была. Хотя ты её исполняешь с таким качеством, что впору выписывать премию по итогам года.

[indent] Он замолчал. За окном усилился дождь, и в разбитое окно теперь натурально задувало, принося с собой запах мокрого дерева и того специфического кетчиканского октября, который не спутаешь ни с одним другим октябрём в мире. Надо было заклеить плёнкой. Завтра. Или сегодня, иначе паркет придется менять уже экстренно.
[indent] — Хэтти, В этой истории у тебя есть только одна по-настоящему выигрышная позиция — не быть в ней. И я очень старался тебе её сохранить. И что бы ты не думала, я всегда был на твоей стороне, но не стороне твоего отца. — Расти подцепил ещё кусок курицы, прожевал, затем посмотрел на разбитое окно без особого укора, скорее с интересом исследователя, который наблюдает редкое природное явление и жалеет, что не захватил с собой камеру.
[indent] — Кстати, чем именно ты его разбила? Гном или лопата? Я ставлю на гнома, у тебя всегда был вкус к символическим жестам.

пример стиля приложила
описание: конец ноября, поездка-отдых, несколько автобусов с активным мастерингом: один автобус сломается (ночуют в палатках), второй - до странного крипового отеля.
цветовая палитра приложена.
размер шапки 1018х345
текст не нужен

[indent] В баре было хорошо. По-настоящему легко, как бывает, когда два человека наконец перестают стараться и просто существуют рядом. Миша разговаривал с Джонни, и со стороны они смотрелись, как старые знакомые, что обменивались короткими фразами, половина которых состояла из жестов и поднятых бровей. Джонни подливал, Миша кивал, между ними работала система коммуникации, выстроенная за годы совместных вечеров у этой стойки. Диана наблюдала, подперев щёку ладонью, и думала о том, каким Миша бывает среди своих. Расслабленным, ироничным и...энергичным, с улыбкой, что задерживалась на лице дольше обычного, а не мелькала воровато, будто пойманная на месте преступления.
[indent] Бурбон сделал мир мягче, а мысли честнее. Диана наблюдала за тем, как Миша смеётся над чем-то, как запрокидывает голову, как его расслабленная рука лежит на стойке, ссадины на костяшках практически зажили. Она ловила себя на том, что её взгляд на неём задерживается дольше положенного. На линии челюсти, на шраме над бровью, на том, как он щурится от смеха, и морщинки разбегаются от уголков глаз, как трещины на весеннем льду.
[indent] Ей нравился Миша Соколов.
[indent] Мысль пришла так просто, отчётливо и неопровержимо сформировавшись, как точный диагноз. Нравился. С дурацким замиранием где-то под рёбрами, желанием смотреть и не отводить взгляд, с трепетом, которое поднималось изнутри и к бурбону отношения не имело. Трезвая Диана упаковала бы эту мысль обратно, заклеила скотчем и убрала на верхнюю полку, к вещам, о которых думать пока рано. Подвыпившая, она позволила ей остаться. Покрутила в голове, рассмотрела со всех сторон и обнаружила, что впервые за долгое время чувство к мужчине не запускает в голове сирену, поднимая волну тревоги. Миша повернулся, поймав её взгляд и чуть нахмурился — "что?". Диана качнула головой: "ничего". Подняла стакан, глотнула бурбон и улыбнулась.

[indent] Ноябрьская ночь пахла дымом и мокрыми листьями. Они шли пешком, Диана, подогретая бурбоном и какой-то незнакомой ей лёгкостью, была только за. Город ночью становился другим — тише, мягче, как будто кто-то убавил громкость и прибавил глубины. Фонари расставляли по тротуару пятна тёплого света, в которые хотелось наступать, как в детстве в лужи. Алкоголь гулял внутри медленной, ленивой волной. Щёки горели, и Янчар чувствовала это тепло заслуженным, ведь это был первый выход за неделю, первый смех за бог знает сколько, первый вечер, в котором она не считала минуты до возвращения домой. Они никуда не торопились.
[indent] — Не хочется, чтобы это кончалось, — её голос звучал мягче обычного, бурбон сгладил острые углы, и слова выходили проще, без привычных оговорок и путей к отступлению. О чем именно она говорила? Совсем не о сегодняшнем вечере, о чем-то большем, что формировалось внутри Дианы все эти дни и желало быть наконец-таки сказанным. — Мне нравится жить вместе с тобой.
[indent] Шаг, другой. Фонарь. Тень. Фонарь.
[indent] — Я так устала жить в страхе. Выйти за хлебом, задержаться на работе на двадцать минут, улыбнуться официанту, потому что потом это обернулось бы допросом, — её речь звучала почти удивлённо, как будто девушка впервые слышала собственную историю со стороны. Бурбон делал то, чего она трезвая себе не позволяла — снимал фильтры. — Как я попала в эту ловушку... — Молчание между ними стало ощутимым, почти физическим, как тёплый воздух и чьё-то дыхание рядом. Тротуар сузился у поворота, заставляя их соприкоснуться плечами. Тепло Мишиной руки ощущалось сквозь ткань куртки. Ноги замедлились сами, она остановилась, он — тоже. Повернулись друг к другу, и фонарь за спиной превратил Мишу в силуэт с золотыми краями. Его лицо оказалось в предельной близости. Ближе, чем когда Диана обрабатывала ссадину у виска и ближе, чем когда она обнимала его после кошмара. Эта близость была другая, осознанная, выбранная, с разбавленным кровью алкоголем и ночным воздухом, от которого кружилась голова. — Ты приятно пахнешь, — Диана смотрит на него и думает: еще полшага. Всего полшага вперёд, и...

[indent] Раздался крик.
[indent] Резкий, молодой, из переулка справа, он был сдавленный, как будто кричащему зажали рот, но звук всё равно вырвался. За ним — смех. Грубый, гортанный, и коллективный. Глухой удар, от которого у Дианы похолодело внутри, а тело среагировало раньше головы, потому что тело помнило, как звучат удары.
[indent] Лёгкость, вперемешку с тягучей дымкой, рассеялась в один миг и взмах черных ресниц Янчар. Они заглянули в переулок одновременно. Один тусклый, мигающий фонарь на стене освещал сцену рваным, неровным светом. Их было трое. Один стоял чуть поодаль, привалившись к стене, с телефоном в руках и снимал. Здоровые, крепкие парни лет девятнадцати в толстовках и кроссовках, с лицами, на которых веселье уже перешло ту границу, где оно перестаёт быть весёлым. Они обступили кого-то, кто был ниже них на голову, тоньше и явно младше. Тот пацан, оказавшийся в окружении, пытался храбриться, его куртка была порвана на плече, из носа шла кровь, и он стоял, вжавшись спиной в стену, потому что отступать дальше было уже некуда. Его тело уже не готовилось к побегу и слабо сопротивлялось, он просто стоял и ждал, когда все закончится. Ей не нужно было объяснять, что он чувствовал. Янчар прожила в подобной "заморозке" три года. Один из парней лениво толкнул его в грудь, словно мяч, а пацан ударился затылком о стену и в очередной раз попросил отвалить.
[indent] Им следовало пройти дальше, но парень был еще ребенком. Патрульные наверняка крутятся где-то между улиц, им стоит их вызвать. Обо все об этом Диана думала, пока её взгляд не заметил слабое шевеление за мусорными баками.
[indent] — Тофи, не высовывайся! - крикнул мальчишка, которого тут же взяли сильные руки за грудки.
[indent] Послышался тихий, жалобный скулеж, из-за мусорных баков. Такой тонкий, надрывный, перепуганный, он разрывал сердце девушки, у которой разом отключились все предохранители. Диана обогнула баки и увидела: маленький комок, вжавшийся в угол между стеной и трубой. Крошечный, дрожащий щеночек, с обрывком верёвки на шее, служивший ему, по всей видимости, самодельным поводком. И пацан пытался его защитить, или спрятать, или и то, и другое вместе.
[indent] Диана опустилась на колени прямо на мокрый асфальт, не думая о джинсах и ночной прохладе. Протянула руки ладонями вверх, медленно и осторожно, чтобы не напугать щенка еще сильнее. Тот прижался к трубе и пискнул. — Тише, маленький, тише, — Диана заговорила по-русски, не заметив переключения. Всегда, когда дело касалось чего-то хрупкого и испуганного, мозг переключался в режим, за которым она не успевала проследить. — Всё хорошо. Я тебя не обижу. Иди ко мне, Тофи. — Щенок смотрел на неё огромными черными и мокрыми глазами. Затем медленно вышел навстречу и робко ткнулся носом в ладонь. Диана тут же подхватила его, прижав к себе, он уместился у неё под курткой, такой маленький, невесомый, с сердцем, которое колотилось так часто, что казалось непрерывной вибрацией.

[indent] Если бы кто-то сказал мне в восемнадцать, что я доживу до двадцати пяти, я бы рассмеялась ему в лицо. Кривой озлобленной усмешкой, в которой больше зубов, чем веселья. Никто не может предугадать, как продолжительна будет его жизнь, но я от чего-то была в полной уверенности: меня хватит на короткую яркую вспышку, подобно тех бабочек, что бьются в фонарь и падают вниз, обугленные и счастливые. Гори быстро, гасни ярче. Это казалось единственно возможным сценарием для меня, девочки с титановой пластиной в голове, которая каждое утро просыпалась с ощущением, что в груди вместо сердца пустая пивная банка, помятая чьим-то ботинком. Для той девочки, что годами смотрела, как её собственный брат привыкает видеть вместо привычного мира сплошную темноту, а не знала, куда деть все эту нескончаемую ярость на себя, из-за того, что ничего не могу исправть.

[indent] Сегодня же случилось это.
[indent] Мне исполняется двадцать пять, чёрт возьми, лет.

[indent] Сцена под ногами гудит, как живое существо, низкочастотным, утробным гулом, идущим из самого помоста, поднимающимся через подошвы сапог в икры, в бёдра, в позвоночник, в челюсть, и я стою и чувствую, как этот гул перекраивает меня изнутри, перенастраивает, словно я сама — инструмент, который кто-то наконец-то взял в руки и подкрутил до нужной ноты. Прожекторы безжалостно бьют в лицо, от чего поле перед сценой растворяется, превращаясь в бездну черного океана под открытым небом, из которого до меня долетают лишь волны — горячие, орущие, поющие моими словами, написанными год назад на полу кухни в три часа ночи, когда я думала, что умираю от тоски. Теперь эти слова возвращаются ко мне из тысячи чужих ртов под звёзды, и я понимаю, что все еще не умерла, что я все еще существую, что вот она я, живая, двадцатипятилетняя, мокрая от пота, охрипшая, с разбитой костяшкой на безымянном пальце, потому что вчера слишком сильно вмазала по гитаре, — вот она я вся, самый счастливый человек на земле.

[indent] Гори медленно. Гори долго. Гори так, чтобы хватило на всю жизнь.

[indent] Даги ловит мой взгляд через сцену и улыбается своей насмешливой полуулыбкой — давай, именинница, сыграем на бис. И мы играем. Ветер с поля бросает мне волосы в лицо, я смеюсь прямо в микрофон, а зал смеётся в ответ тысячью глоток, и это ощущается какой-то таинственной магией, которую нигде заранее не рассказывают.

[indent] Двадцать пять.
[indent] Я думаю обо всех своих сценах. О подиумах в Милане, где я ходила, как заведённая кукла, с чувственным проникновенным взглядом пустых зрачков и идеально натянутой улыбкой. О съёмочных студиях, где меня переодевали, перекрашивали, переименовывали, и я соглашалась, потому что Пайпер Брэндвин была чем-то таким, что можно было сдать в аренду на день. Очень дорого. Всё это тоже была работа, всё это тоже считалось "любимым делом" — так писали в журналах. Я кивала и шла дальше.
[indent] Что такое "любимое дело"? Теперь я знаю наверняка. Когда твоя собственная песня бьёт тебя в грудь со сцены, отражаясь от поля, от трибун, от ночного неба над головой. Когда ты поёшь то, что сама написала, и каждое слово — твоё, и каждая пауза — тоже твоя, и никто не может тебя переименовать, переделать, представить иначе, ведь это уже я целиком, без остатка. На самом деле — это вкус. Жизнь имеет вкус. Я не знала.
[indent] И ещё кое-что я знаю теперь наверняка. Значение слов "любимый человек". Сегодня, примерно на третьей песне, когда я подняла глаза и увидела её в моей любимой ветровке, с пропуском на шее, подпевающую каждому аккорду... я снова влюбилась в Тони Тёрнер. Мою прекрасную девочку, которую я ждала две недели и два дня, а теперь она стояла там, вскинув руки к небу, и смотрела на меня снизу вверх своим внимательным восхищенным взглядом, в котором, я знаю, прячется вся нежность мира.
[indent]  В этот самый момент, под звуки аккордов, я полетела. Что-то во мне сорвалось с тормозов. Я не помню, как допела этот куплет, я не помню, как взяла гитару для следующей песни, помню только, что меня подняло над собственным телом сантиметров на десять и так и понесло над сценой до самого финала. Двадцать пять лет я искала, чем бы заглушить этот гул в голове, чем бы прибить ко дну тот ужас, который жил во мне: таблетки, выпивка, сомнительные увлечения, всё, что попадалось под руку, — и ничего не работало, не давало по-настоящему нужных эмоций, всё это только притупляло. А потом Тони входит в зону видимости — и я лечу.

[indent] Двадцать пять.
[indent] Финальный аккорд обрывается, и поле взрывается аплодисментами, ревом и цельной волной звука, в которой я тону на пару секунд, прежде чем выдохнуть в микрофон сорванное "спасибо, ребята, Белый Кролик любит вас, вы отличные слушатели!", а через пятнадцать минут Даги уже рядом, обнимает за плечи, кричит мне в ухо что-то про день рождения, и я смеюсь и смеюсь, и не могу перестать. Обнимаю, благодарю, не верю в то, что мы это сделали.

[indent] Я оборачиваюсь. Тони стоит у штабеля колонок, прислонившись плечом, и смотрит на меня любимым, своим уникальным взглядом. Я не сдерживаюсь, бросаю всё и бросаюсь к ней, обхватываю обеими руками, утыкаюсь лицом в шею, в волосы, ловя любимый запах, по которому скучала так, что физически ломало. Стою, крепко её обнимая, дыша ею, как будто две недели и два дня вообще не дышала без неё. Она смеётся мне в плечо, и от её смеха внутри что-то окончательно встаёт на место. Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть её лицо, и шепчу близко- близко, почти губами в губы: — Знаешь, мой самый лучший подарок — это ты. Ты, прыгающая там, у ограждения. Я ведь летала сегодня, Тони, ты видела? Реально парила над сценой, сантиметров на десять, не меньше. Этот кайф круче любой таблетки, какую я когда-либо в себя заталкивала. Хотя я знаю, — улыбаюсь ей в губы немного нахально, — что позднее ты найдёшь способ отправить меня ещё дальше. К самым звёздам.
[indent] И жадно её целую, не в силах оторваться, не давая ей сразу ответить, ловя её вдох своим, потому что две недели и два дня — это просто непозволительно много, и я не собираюсь сейчас тратить ни одной секунды. Целую так, что в какой-то момент перестаю понимать, где заканчиваюсь я и начинается она, и только через какое-то время нехотя выныриваю на воздух, прислонившись лбом к её лбу.
[indent] — Я в душ, — выдыхаю. — Я быстро, пять минут, клянусь. Или, может хочешь со мной?

[indent] Через какое-то время нас ждет обычный послеконцертный хаос, перемноженный сегодня на торт, шарики и громогласное "С Днем Рожденияяяяя, Паааайп", которое затягивают наши техники, за ними охрана, потом, кажется, кто-то из ребят со звукового пульта. Я стою посреди этого балагана с куском завернутого в лаваш куриного филе в одной руке и бутылкой воды в другой, принимая бесконечные поздравления одно за другим, кивая, улыбаясь, обнимая всех подряд. Краем глаза замечаю, как Даги с Джо держась за руки, уходят в темноту за софитами. Отличная идея, хочу урвать тоже несколько минут тишины.
[indent] — Давай прогуляемся? Хочу на чуть-чуть скрыться ото всех. Тут где-то должны быть красные скалы, хочу их тебе показать.
[indent] — Эй, вы куда? Скоро будет торт!
[indent] — К торту вернемся, обещаю!
[indent] — Ну ладно, иначе мы будем искать вас с криками по всей пустыне!

[indent] Есть особый сорт тишины, который образуется в доме, где когда-то жили пятеро, а теперь живёт одна. Такая тишина оседает в углах гостиной как пыль, не реагирует на шаги, не вспархивает от хлопка двери, ничего не отражает обратно, кроме того, что в неё впустишь, и Джинни уже неделю осторожно проверяет её на прочность, разговаривая вслух с кофейной чашкой, с кладовкой, с книжной полкой, и каждый раз тишина не возвращает ничего, послушно глотая всё, что в неё бросишь, как старый колодец в Норе, в который близнецы швыряли камни и ждали, ждали, ждали, не дожидаясь звука.

[indent] Блоссом-эстейт никогда не казался ей слишком большим, пока в нём были люди. Дети росли, занимали комнаты, перемещались по этажам как разноцветные кометы, оставляя за собой шлейф из брошенной одежды и недопитых кружек чая. Лили ещё умела с разбегу влетать на кухню в одних носках, Альбус частенько забывал закрывать за собой двери в любые комнаты, Джеймс появлялся в дверях так шумно, что весь дом вздрагивал и обновлялся, как будто включали свет в комнате, где долго сидели на ощупь. Потом дети постепенно разъехались, дом начал гулко отзываться на каждый шаг, они с Гарри какое-то время делали вид, что не замечают этого, ходили мимо друг друга, обсуждали ужин, передавали друг другу газету, целовались в перед сном, как двое вежливых соседей, у которых случайно один матрас на двоих. А потом перестали делать вид.

[indent] Ковёр в гостиной грубый и ворсистый, она помнит, как они с Гарри выбирали его в магазине на Косой аллее, как он сказал — смотри, этот, рыжий, как ты, — и она засмеялась тогда, легко, не задумываясь, что когда-нибудь будет сидеть на этом ковре в темноте, скрестив ноги под собой, с бокалом красного. Свет Джинни не зажигала намеренно, верхний свет в большой гостиной заливает всё ровным жёлтым морем, в котором негде спрятать лицо, а ей сегодня нужна была эта чёрно-синяя полутьма, в которой контуры мебели становились подсказками, а не утверждениями, и в которой её собственное отражение в каминной решётке расплывалось до состояния силуэта, фигуры женщины, сидящей на полу в собственном доме в восемь вечера в среду. За окном моросит, лондонская осень в этом году ранняя, листья на дубе во дворе уже наполовину рыжие, наполовину бурые, и дом стоит в этой буре листьев один, словно обещание, которое больше некому давать.

[indent] На коленях у Джин покоится свитер.
[indent] Тёмно-серый, грубой вязки, из ирландской шерсти, она выбирала его в маленькой лавке в Дублине два года назад, на их двадцать четвёртую годовщину, специально выискивала такой, чтобы пах овцой и торфом, чтобы кололся изнутри, чтобы был не модным, а таким настоящим, тем, который надевают в ноябре на прогулку и не снимают до марта. Гарри носил его постоянно. На нём до сих пор можно было найти крошечную дырочку на левом локте, она помнит, как он зацепился за гвоздь у Норы, когда чинил забор, как Молли потом ругалась, а он смеялся, и как пах в тот вечер опилками и крепким чаем, который любил заваривать папа. Джинни прижимает свитер к лицу, утыкается носом в плотную шерсть, медленно вдыхая, и шерсть пахнет им до сих пор, спустя неделю после того, как он съехал. До сих пор, до сих пор, и от этого где-то под рёбрами начинает тонко ныть, как от старого перелома на смену погоды.

[indent] Неделя. Семь дней. Двадцать четвёртого сентября Гарри сложил вещи в дорожную сумку, поцеловал её в висок — в висок, господи, как в каком-то старом фильме, — и аппарировал на Гриммо, где сейчас живёт Джеймс, и где у Джеймса, по его собственному выражению, "достаточно места, чтобы пустить блудного отца". Джеймс пошутил. Джеймс всегда шутит, когда не знает, что сказать, это его защитная реакция, унаследованная генетикой родни Уизли. Альбус позвонил на следующий день, долго молчал, потом спросил "мам, ты как?", и ей захотелось расплакаться, но Джинни стойко сдержалась. Лили приехала на выходные. А сейчас Джинни сидит на полу в гостиной уже третий час и пытается решить, в каком же она состоянии: в паузе или в конце, и эти два слова в её голове перетекают одно в другое как ртуть в треснувшем градуснике. Невыносимо.

[indent] Пауза — когда останавливаешься, чтобы перевести дыхание, и потом продолжить свой путь.

[indent] Конец — когда останавливаешься, и обнаруживаешь, что бежать больше некуда.

[indent] Она сама начала тот разговор. Это важно — помнить, что она сама сделала такой выбор. Бокал в её руке нагрелся от ладони. Вино уже не освежало, оно стало тёплым и тяжёлым, как чужая кровь. Пауза или конец, пауза или конец, пауза или...?

[indent] Зелёное пламя в камине вспыхнуло раньше, чем она успела додумать. Джинни не вздрагивает только потому, что вздрагивать ей уже нечем, все системы тревоги перегорели за последнюю неделю одна за другой, как лампочки в старой ёлочной гирлянде. Медленно повернув голову навстречу пламени, она видит, как из вспышки навстречу ей шагает Гермиона. В тёмно-коричневом пальто, с растрёпанными от каминного ветра волосами, с тем выражением лица, когда чуть задержался, но очень ждал встречи с подругой. Она что-то говорит и осекается, замечая сидящую на полу Поттер. В темноте. Со свитером Гарри, прижатым к груди.

[indent] Гермиона. Умная Гермиона. Понимающая Гермиона. Та Гермиона, которая в двенадцать лет вычислила, что флоббер-черви не могут вызывать у Джинни такой реакции, потому что они травоядные, та Гермиона, которая в семнадцать молча обняла её после Битвы за Хогвартс, не задав ни одного вопроса, та Гермиона, которая в двадцать шесть  рассказала подруге свой самый страшный секрет, — её самая близкая подруга стоит сейчас в её гостиной, не снимая пальто, и в \карих глазах за секунду проносится целый калейдоскоп разных эмоций. Она уже видела подобное.
— Джин, — тихо. — Где Гарри?

[indent] Джинни открывает рот. Закрывает. Делает глоток вина, чтобы выиграть себе три секунды. А они берут и разворачиваются в двадцать пять лет назад.

[indent] Декабрь 2003

[indent] В раздевалке Холихедских Гарпий пахло так, как пахнет в любой раздевалке мира: мокрой кожей, ванильной мазью для растяжек, шерстью свитеров, в которые девочки переодевались после матча, чужим потом и старым деревом, из которого были сделаны скамейки. Джинни Уизли сидела на этой деревянной скамье в одних леггинсах и спортивном топе, опустив голову так низко, что рыжие пряди занавешивали ей лицо. Она не двигалась уже минут двадцать. Остальные девочки давно ушли в душевые, потом ушли из раздевалки, одна за другой выкрикнув ей "увидимся в пабе, Уизли!", хлопнув дверью. Теперь Джиневра на самом деле уже Поттер, сидела одна, со счётом 280:90 в их пользу, с её собственным голом, забитым на семьдесят второй минуте, со снитчем, который Джианна поймала в самом конце, с этим выигрышем над Татсхилл Торнадос, который их тренер целый месяц называл "матчем сезона", она сидела и не могла встать.

[indent] Потому что утром она увидела две полоски на маггловской тесте.

[indent] Она всё равно вышла на поле, никому не сказать и летала на скорости сто двадцать миль в час над землёй несколько часов, бладжер прошёл в дюйме от её живота на сорок третьей минуте, и Джин ощутила, как в моменте испугалась за них обоих.  Это их никак не помещалось в её голове, оно было слишком большим, слишком новым, слишком...

[indent] Дверь скрипнула. Гермиона вошла в раздевалку в свитере Джинни, который та одолжила ей перед матчем, потому что на трибунах было холодно. Её волосы были такие же кудрявые и непослушные, как в школе, и они вились вокруг головы каштаново-медным ореолом, она была похожа на ангела из какой-то сказочной книжки. Джин посмотрела на неё и по щекам покатились слезы.

[indent] — Гермиона. Я беременна.

[indent] Бокал в руке продолжал нагреваться от теплоты её собственной температуры тела. В карих глазах подруги сейчас отмечалась же внимательность, что была двадцать пять лет назад в раздевалке Гарпий и готовность взять руку в обе ладони, не отпуская столько, сколько потребуется. Джинни смотрит на неё снизу вверх и думает о том, что есть очень короткий список людей, которым она может сказать вслух то, что собирается сказать, и что Гермиона в этом списке всегда была первой.

[indent] Она прижимает свитер к груди крепче. Шерсть колется через тонкую ткань её собственной рубашки, и эта крошечная, бытовая, ничего не значащая боль  почему-то даёт ей точку опоры.

[indent] — Гарри съехал, — говорит Джинни, и собственный голос у неё тонкий, как у первокурсницы. Она думает о то, что он звучит всё так же, будто она ничему за эти годы так и не научилась. — Мы решили пожить отдельно. Это было обоюдно, но я сама начала этот разговор. — Она поднимает на Гермиону глаза. Жгучее желание признаться в том, как ей плохо давит несуществующими стенами на её плечи. Джиневра вздыхает, предлагая подруге вино.

Replace the character girl in the image with Diana Pozharskaya and Ivan Yankovsky.

Keep the original screenshot completely unchanged: same camera angle, same composition, same lighting, same colors, same shadows, same background, same objects and their positions.

The new character must stand in exactly the same place, with the same pose, proportions, perspective, and scale as the original character.
Preserve the exact style and rendering of the screenshot.

The environment, lighting, colors, background, objects, perspective, and camera must remain 100% identical to the original screenshot.
No scene changes, no color grading, no additional elements.

Only replace the character.

кстати дардевил и панишер я смотрела, они мне тоже нравятся xD

у меня родилась такая идейка, но просто как один из концептов на подумать, раз нам нравится мистика и ужасы.

допустим дан небольшой городок в низине у реки, каждый из героев приезжают порознь по своим причинам. туман с реки накрывает к ночи, и к утру оказывается, что выезда нет: любая дорога из города выводит обратно на въезд. герои находят друг друга как единственных, кто тоже это замечает или по каким-то другим обстоятельствам, может как-то случайно, а может нет. может знакомы, а может нет. местные очень странненькие...
как работает туман (некое такое тело ужаса): пока он стоит, из него выходят те, кого когда-то они потеряли, но немного подменённые, на пару градусов не те. И с каждой новой ночью туман будто учится подстраиваться потому что с каждым разом версии убедительнее. ну и тут можно раскрутить гравную ловушку: и страх, и тоска, и паранойя. и еще между героями повисает вопрос, который оба себе задают: а сам ту точно не тот, кто вышел из тумана?
развязка, которую будем держать в рукаве, оттягивая: город отпустит одного, если второй остаётся.
чтобы усилить стекло я бы рассмотрела вариант, что у героев есть возможно общий бэкграунд какой-то, хотя это не обязательно, можно что они наоборот узнают друг друга по темным сторонам, что будут всплывать с этим туманом.

возможно у тебя тоже какие мысли родятся)