tg://proxy?server=2.26.255.73&port=443&secret=7qsD9RyoLsnhcqXro7Fp9s13d3cud3AucGw

— Barbara Miracle Harbour —

— Барбара Миракл Харбор —

— Serinda Swan —

я знаю, никакой моей вины
в том, что другие не пришли с войны...
(с) А. Твардовский[/i]

[indent] Есть слова, которые страшнее любой ссоры, и "ты права" — одно из них. Джинни столько лет внутренне готовилась к сопротивлению, к его "но", к аргументам, к этой вечной мужской манере объяснять необъяснимое логикой, что согласие застало её безоружной. На крик можно ответить криком. На оправдание — обидой. А на "ты права", сказанное вот так, тихо, без единой лазейки, ответить нечем, остаётся только то, от чего она пряталась весь вечер, всю осень, последние, кажется, лет десять, — голое, неприкрытое горе, у которого нет ни виноватого, ни выхода.

[indent] Гарри коснулся её щеки, провёл по скуле к губам, и поцеловал. Тихо, без спешки, прижался лбом к её лбу. И сказал то, чего не говорил так давно, что она успела разучиться это слышать: он любит её больше жизни. Джинни не отстранилась, но и не ответила. Она стояла, чувствуя на губах тепло его губ, и думала с ясностью, что приходит только в три часа ночи — да, она знает. Знает же. Никогда и не сомневалась, ни секунды за двадцать девять лет, даже в самые глухие, самые пустые вечера, даже когда часы качались между "работой" и "смертельной опасностью", даже когда он не возвращался по трое суток. Он любил её. Это была единственная константа, на которой держался весь этот шаткий, кренящийся брак. И в этом-то и заключалось самое страшное открытие сегодняшней ночи — то, ради которого, видимо, и понадобились и кровь, и три часа, и разрезанная мантия: оказывается, можно любить больше жизни, и всё равно выбирать переулок. Можно знать, что тебя любят, и быть одинокой до звона в ушах. Любовь, как выяснилось, не равна присутствию. Её любви хватало, чтобы зажигать свечи трижды. Его любви не хватало, чтобы прийти к этим свечам вовремя. И обе были настоящие. В этом и состоял весь ужас того места, в котором они сейчас находились.

[indent] Джинни впервые за всю ночь повернула лезвие к себе. Ведь что нечестно было резать только его, а Джинни Уизли, при всех своих недостатках, никогда не умела врать себе слишком долго. Какой женой была она? О, об этом газеты не писали. Не идеальной — это понятно, идеальных не бывает. Но был у неё один недостаток, такой удобный, так похожий на достоинство, что она тридцать лет принимала его за добродетель: она слишком хорошо умела ждать. Так хорошо, что её муж к этому привык. Так безупречно, что он перестал бояться её потерять. Она ни разу за все эти года не сказала ему "не уходи". Из гордости. Из того дурацкого обещания, данного самой себе в свадебную ночь, что она не убдет женщиной, которая ищет своего мужа. И вот результат, безупречный в своей логике: он и не искался. Зачем искать то, что всегда ждёт у камина? Своим терпением, своим вечным "всё в порядке", своей полкой с бадьяном она вырастила мужа, который не знал, как сильно его ждут, потому что ожидание было таким тихим, что его невозможно было услышать. Они оба постарались. Каждый по-своему довёл их до этой ванной в половине четвёртого утра.

[indent] — Видишь, Гарри, — сказала она наконец, голос её был ровным и почти спокойным, — даже сейчас ты всё решил за меня. Я сказала тебе, что не знаю, как нам быть дальше. А ты уже собрал чемодан. — Джин коротко усмехнулась без особого веселья в глазах. — Ты всю жизнь так делаешь. Берёшь самое трудное на себя, в одиночку, и называешь это любовью. А это не любовь, Гарри. Это привычка не спрашивать. Ты и в переулок сегодня шёл из той же привычки. — Она отвернулась к раковине, поправляя склянки на полке бессмысленным жестом, просто чтобы чем-то занять руки, а потом продолжила тише, уже не глядя на него: — Знаешь, что самое глупое во всём этом? Я бы не хотела расставаться. Совсем не хотела. Я весь вечер ждала не для того, чтобы сказать тебе "уходи". Я ждала, чтобы ты испугался. Чтобы ты вернулся, увидел эти свечи, эту утку, это платье — и испугался потерять. Чтобы сказал "нет, постой, давай что-нибудь придумаем", — она перевела дыхание, — а ты ответил "ты права" и предложил уехать. Я хотела тебя удержать, а ты услышал, что я прошу отпустить. Мы теперь говорим на разных языках.

[indent] Джин повернулась к мужу и посмотрела долго — на это усталое, родное до боли лицо, на разрезанную мантию, на повязку, которую сама наложила десять минут назад, — и спросила, очень тихо, таким голосом, которым раньше пела детям колыбельные: — Если бы я просто погасла, тихо, без слов, без этого ужина и без этого разговора, — ты бы заметил? Или однажды вернулся бы домой, а тут пусто, и узнал бы обо мне из письма — как ты теперь обо всём узнаёшь? Про детей. Про мою колонку. Про то, что Лили остригла волосы, а ты увидел это на колдографии в "Пророке".

[indent] Она сняла с крючка его серый, выцветший хала , висевший здесь всегда, и протянула ему. Жест был родным и привычным, и от этого ещё горше.
— Поезжай к Джеймсу, но только уже завтра. Сегодня уже поздно, поспи в гостевой. — И, уже от двери, не оборачиваясь, бросила то единственное, что ещё могла сейчас отдать ему без боли: — Я тебя тоже люблю. Больше жизни. В этом, Гарри, у нас с тобой никогда и не было разногласий.

[indent] А она?
[indent] Невесомый вопрос повис в воздухе между ними, такой маленький и при этом такой огромный, что, казалось, под его тяжестью должны были прогнуться доски того старого мостика через канаву, по которому они прошли сюда. Два слога, один выдох, и в нём всё, что Эдди нёс к ней через эти месяцы, через своё горе и своё возвращение, через её терпение и её тишину, через все их совместные мили — на байке, в машине, пешком, по дорогам и бездорожью. Два слога, в которых умещалась вся их жизнь, перевёрнутая с ног на голову и наконец-то вставшая правильно.
[indent] Джекки молчала. Но не из-за того, что не знала ответа, а потому что ответ был слишком большим для одного слова, и ей нужно было несколько секунд чтобы все вместить.

[indent] Готова ли она? Этот вопрос она задавала своим пациентам десятки раз в разных формулировках, с разной интонацией, и знала, что честный ответ на него почти никогда не бывает однозначным. Готовность — это не точка, а спектр, и где-то между "абсолютно нет" и "абсолютно да" располагается огромная территория человеческих сомнений, на которой большинство людей проводят всю свою жизнь, не решаясь сделать шаг ни в одну из сторон. Девять месяцев. Смешной срок по меркам тех, кто верит в длинные помолвки и обстоятельные проверки на совместимость. Достаточный по меркам тех, кто за эти девять месяцев прошёл столько, сколько иные не проходят за годы. Они пережили его гастроли, когда она оставалась одна с Фанни и своей диссертацией и учила себя не считать часы до его звонка. Пережили его пропажу — те два дня, которые она до сих пор не могла вспоминать без того, чтобы что-то холодное и острое не сжималось у неё под рёбрами. Пережили смерть его матери, и Джекки до сих пор помнила запах больничного коридора и его ледяную, неподвижную руку в своей. Пережили внеплановое знакомство с Троем, её братом, который при встрече с Эдди вёл себя так, что Джекки потом неделю не могла смотреть ему в глаза без стыда, а Эдди стойко выдержал и ни на секунду не отступил под неприятным напором Макларена старшего.  Но при всей этой плотности пережитого, при всех этих швах, которые они накладывали друг на друга по очереди,  Джекки до сегодняшнего вечера ни разу не примеряла к себе слово "жена". Оно существовало в её профессиональном лексиконе как термин, как роль в системе, как одна из позиций в генограмме, которую она рисовала на первой сессии с каждой новой парой. Жена — функция, статус, юридическая единица. Она видела, как этот статус ломал людей, как он становился клеткой или оправданием, как за ним прятались от одиночества или в нём растворялись до полной потери себя. И где-то глубоко, в том месте, куда она редко заглядывала даже на собственной терапии, жило тихое убеждение: она не создана для этого. Потому что слишком хорошо знает цену красивым обещаниям, данным перед алтарём, потому что выросла в доме, где эти обещания были исполнены безупречно и где при этом что-то главное, самое важное, было навсегда утаено, спрятано так глубоко, что его невозможно было достать, не разрушив всё остальное.
[indent] Но Эдди. Эдди, который стоял сейчас перед ней в болотной жиже, с прекрасным гримом и зелёными волосами, торчащими во все стороны, с дрожащей зажигалкой в руке и голосом, который наконец-то перестал срываться и зазвучал ровно, спокойно и глубоко, как река, нашедшая своё русло. Эдди, который не выстраивал фасадов и не прятал фундаментов, потому что у него не было ничего, что нужно было бы скрывать, только шрамы, и он носил их открыто, как носят награды за сражения, из которых вышел выжившим. Эдди, который говорил ей о семье не как о статусе и не как о красивой картинке, а как о чём-то живом, ежедневном, состоящем из совместных завтраков и засыпаний, из общего быта и взаимной помощи. Не "жили долго и счастливо", как в сказке, а "жить эту сложную жизнь вместе друг с другом". Обещание вечности, замененное на обещание присутствия. Эта простота и честность сделали то, чего не смогли сделать ни романтические ужины, ни красивые слова, ни годы чужих примеров. Слово "семья» впервые прозвучало в её голове не как диагноз из клинической карты, а как что-то, что бы она хотела построить сама. Своими руками. С этим человеком. С этим конкретным, единственным, невозможным, очаровательным, прекрасным человеком, который только что спросил её "а ты?" и ждал ответа, затаив дыхание, на краю тростникового поля посреди луизианского болота в ночь на первое ноября.

[indent] Других вариантов не существовало. Не было никого другого, с кем она могла бы это представить, ни абстрактного "славного парня с кафедры", ни разумного выбора, одобренного здравым смыслом, ни идеальной кандидатуры, прошедшей все её внутренние проверки. Только Эдди. Только этот голос, эти руки, этот смех, эта способность быть одновременно самым сильным и самым уязвимым человеком в комнате. Только он.
[indent] Джекки медленно и широко улыбнулась, так что уголки глаз собрались в тонкие лучики, и сквозь белила и нарисованные ромбы проступило её настоящее лицо, то самое, которое он видел по утрам, без грима, без защит, без профессиональной маски доктора Макларен.
[indent] — Я думаю... — она говорила тихо, но отчетливо, и её голос был тёплым и чуть хриплым от холодного воздуха и табака. — Что ты только что сказал мне всё то, что я бы сама сказала тебе. Но мне бы потребовалось на это больше времени. Я думаю, что для нас обоих это не про штамп и не про церемонию. Это про то, что мы уже делаем каждый день, только теперь решили это правильно назвать, — она чуть сжала его пальцы, ей хотелось чувствовать его тепло. — И я хочу этого. С тобой. Только с тобой.

[indent] Она раскрыла ладонь и достала кольцо из коробочки, осторожно, кончиками пальцев, как достают что-то бесконечно хрупкое, хотя платина была твёрдой и прохладной, а бриллианты даже в скудном свете отбрасывали крошечные радуги на их лица. Она надела его на безымянный палец левой руки, и оно село так, будто всегда там было, тонкое, утончённое колечко, невероятно правильное на её руке. Джекки подняла ладонь, чуть повернув её, и камни поймали дрожащие блики от далёкого оранжевого сияния окон, заиграв на этом свету праздничным победным танцем. Джекки Макларен почувствовала себя самой красивой женщиной на свете. Из-за того, кто его надел. Из-за того, как он смотрел на неё сейчас — так, будто она была единственным источником света во всей этой бескрайней, чернильной, тростниковой ночи.
[indent] — Я буду бесконечно счастлива создать с тобой семью, Эдди, — она потянулась к нему и поцеловала. Глубоко и таинственно, с привкусом табака и пунша, а еще их общей помады, которая окончательно и бесповоротно провалила сегодняшний тест на стойкость. Где-то в этом поцелуе тёмное перо с маслянистым отливом, припрятанное во втором кармане пиджака, выскользнуло и упало на мягкую землю между их ногами, бесшумно и незаметно, как маленький знак, который никто не прочёл, потому что они были слишком заняты друг другом.
[indent] Когда они наконец оторвались, Джекки тихо рассмеялась чуть задыхаясь, и уткнулась лбом ему в плечо. Её хвостики смешно торчали в разные стороны, а грим окончательно смазался, превратив доктора Квинзель в нечто среднее между безумным клоуном и абсолютно, непоправимо счастливой женщиной.
[indent] — Чтож теперь откладывать больше некуда, — пробормотала она ему в шею, всё ещё улыбаясь, — теперь тебе предстоит знакомство с моими родителями. Трой был только разминкой, — она подняла голову и посмотрела на него с выражением притворного сочувствия, за которым плясали черти. — Мой отец... Скажем так, у него очень высокие стандарты к мужчинам, которые дарят его дочери кольца. — В её словах, произнесённых легко и насмешливо, пряталось что-то, чего Эдди пока не мог знать, что-то тихое и старое, болевшее так давно, что уже почти не ощущалось, но Джекки улыбалась, и эта улыбка была настоящей. Кольцо сияло на её пальце, и тростник вокруг них снова зашелестел, словно выдохнув вместе с ними.
[indent] Жаклин Макларен никогда не верила в судьбу. Она верила в случайности, в совпадения, в статистическую вероятность того, что два человека окажутся в одном месте в одно время и почему-то решат остаться вместе. Каковы были шансы, если вдуматься? Какова была вероятность того, что она, опаздывающая на утреннюю супервизию, не выспавшаяся, с остывшим кофе в подстаканнике, собьёт на своей машине актера на байке одним очень туманным февральским утром, и этот парень, вместо того чтобы вызвать полицию, посмотрит на неё снизу вверх с мокрого асфальта и улыбнётся? Один на миллион. Один на десять миллионов. Статистическая погрешность, которую ни один учебник не принял бы всерьёз. И всё же вот они, девять месяцев спустя, по щиколотку в болоте, в гриме двух самых безумных злодеев в истории комиксов, с кольцом на её пальце и размазанной помадой на губах. Доктор Квинзель сказала "Да" своему Джокеру. Только, в отличие от Харлин, Джекки не потеряла рассудок, она, пожалуй, впервые обрела его в полной мере, потому что чистое безумие — когда ты точно знаешь, что внизу нет страховки, и всё равно прыгаешь, ведь он говорит тебе "я поймаю".

[indent] Много позже, уже дома, разбирая карманы фиолетового пиджака перед стиркой, Джекки не найдёт в них пера. Она будет точно помнить, что оно там было, большое, тёмное, с интересным отливом... но его не окажется ни в пиджаке, ни в сумке, ни на полу в прихожей. Оно останется там, на краю тростникового поля, вдавленное в мягкую болотную землю между их следами и будет хранить собой единственное свидетельство того, что в эту ночь случилось что-то, чему она так и не сможет подобрать рационального объяснения. Впрочем, ей и не захочется.

[indent] Сухой воздух Толидо вяжет стенки гортани, заставляя Алекса то и дело покашливать в кулак. И каждый раз водитель бронированного черного мерса недоверчиво поглядывает в его сторону. Так уж получилось, что после пандемии двадцатых годов чихнуть или кашлянуть от першения или чего другого ты просто не имеешь права — заклюют. Пусть даже просто осуждающим взглядом. Грэм делает вдох поглубже, молчаливо кивая в знак благодарности на протянутую бутылку воды от Шивон. Эта женщина понимает его без лишних слов, где-то на уровне мыслей; была бы его воля, он заключил бы с ней контрактный брак, но в принципе их отношения и так мало чем от него отличались. Со стороны кто-то мог подумать, что она не более чем язвительная прохвостка, без смазки пролезающая во все щели, для Алекса все обстояло намного глубже. Впрочем, и туда она как-то однажды пролезла без особых препятствий, заполнив все пространство своим величием. Мужчине это даже нравится.
[indent] — Консервная банка, — бесцветно изрекает Саша (так его на русский манер и по сей день называет матушка), чуть опуская солнечные очки к кончику носа. Все, что имело для него первостепенную важность, — не комфорт в жилых условиях, но доступность всего необходимого для бесперебойной работы. Когда вершатся великие дела, не может идти и речи о слабом сетевом сигнале или недостаточной мощности генераторов. С виду побочный штаб выглядел так, будто его однажды выбросили в отходы, а кто-то решил подобрать на переработку.
[indent] — Внутри все по протоколу, я проверяла, — механически чеканит Шив, даже не отрывая взгляда от планшета. Иногда казалось, что она и спит так же, с открытыми глазами, водя указательным пальцем по дисплею.
[indent] — Остается поверить тебе на слово, — уголки его губ заостряются вверх, но лицо мало отображает дружелюбную улыбку. Некоторые считают, что он совсем не умеет улыбаться. Это неправда, всего лишь нужен необходимый повод. Как и на любую его реакцию.
[indent] — Проверишь все сам, — она знает, что Алекс никогда и никому не доверяет, считая, что тотальный контроль, организованность и дисциплина — единственный залог успеха. А еще потому, что у каждого гения есть пунктик на упорядоченности. Грэм не был исключением, именно поэтому его детали одежды всегда подходили друг другу по тону, на столе все располагалось исключительно на своих местах, а хаос мог твориться лишь в его голове — единственном месте, куда никому не добраться. Кроме, разумеется, паразитов-менталистов.

[indent] Фрэнк Драммонд с порога просит Грэма обращаться к нему «на ты». Алекс ведет бровью, с долей чуть наигранного удивления отмечая великую щедрость со стороны руководителя штаба. Нет, он все понимает: ежедневные многочасовые лекции со стороны папы — профессора психиатрии — и мамы — брачного терапевта — заложили особенный отпечаток в понимании сути человеческого поведения. Драммонд выше, он тут главный, но статус Грэма ничуть не ниже, хоть и отличается по своему профилю. Проще сразу переступить эту ступень неловкой притирки и поиска своего места. Никто не претендует на чье-то. Александр жмет руку, принимает предложение, но отказывается опускаться в кресло. Ему всегда лучше думается в движении.
[indent] — Почему все-таки не главный? — Грэм сразу понимает, что речь о штабе.
[indent] — Ты же и сам знаешь. Там, чтобы согласовать простой выход за пределы, нужно подписать тысячу бумажек, — мужчина раздраженно передергивает плечом. — У меня нет на это времени. Уж лучше они сюда, чем наоборот. — Чтобы оценить предлагаемое место в качестве заброшенной лаборатории, Алексу хватает ощупать все своим взглядом и погрузиться в подготовленные тех.отчеты (со вторым он успел ознакомиться по дороге). — Меня устраивает, — подытоживает ученый решение. Фрэнк заметно напрягается, будто бы до последнего не выпускает из рук надежды на другой исход. Того гляди начнет перечислять все минусы его... как там ее называют? Бочки? Прежде чем он успевает что-то сказать в ответ, их уединение нарушает кто-то третий.
[indent] — Рамлоу, что ты...? — Пока Драммонд пыхтит о том, что девушке тут совсем не место, Грэм разглядывает ее с бессовестным интересом. Эти веснушки, вздернутый нос, миндалевый разрез глаз... в голове файл раскрывается практически полным досье с некоторыми пробелами в местах, которые для Алекса были неизвестны.
[indent] Она не моргает, смотрит на него так, будто бы увидела призрака. Алекс привык к подобной реакции, издержки мировой известности. Он чуть наклоняет голову вбок, пока принимает ее правила игры и нагло окидывает черными угольками глаз с головы до пят. Если бы взглядом можно было оставлять следы, он бы непременно их на ней оставил. Спустя пару мгновений и не говоря ей ни слова, он поворачивается к Фрэнку и продолжает беседу на месте, где их прервали. Будто бы госпожа Рамлоу им совершенно не помешала.
[indent] — Мой юрист подготовит бумаги до конца завтрашнего дня. По размещению смотри сам, моя команда неприхотлива. Я буду тебе крайне благодарен за выделение нескольких кадров в качестве подработки, разумеется, без отрыва от производства. — Грэм занимает позицию, готовясь выйти из комнаты. — И еще одно... мне нужна она, — Саша кивает в сторону Рамлоу и всем видом показывает, что не просит Драммонда, а скорее ставит перед его фактом.

[indent] Когда Алекс работает, у него может быть два состояния: он находится в пределах лаборатории или же находится за ее пределами. Сегодня счастливый вечер (осталось разобрать для кого), целый день он безустанно штормил каждого, пока не добивался результата, который бы мог его устроить. Иногда жестко, иногда беспринципно, иногда с угрозами. Пару раз Грэм замечал на себе ее взгляд, после чего лишь хмурился и возвращался к работе. К вечеру большинство разбрелись по своим занятиям, кто на ужин, кто на сон, а кто поплакать в туалете и пообещать себе, что завтра день будет лучше. Саша сидит за столом, хаотично записывая формулы в черные страницы блокнота, затем поднимает голову, пару секунд что-то задумчиво перебирает в голове, переводит взгляд вправо и упирается в макушку девушки: — Рамлоу, — он зовет ее к себе легким кивком головы. — Садись, — смотрит через очки за ее движениями, терпеливо ожидая, пока он полностью завладеет ее вниманием. Она явно не из тех, кто любит подчинение. Он молчит, возможно, ждет, чтобы она начала первой, но на самом деле хочет начать сам. — Я тебя помню, — глаза в глаза. На его лице не дергается ни один мускул. — 2033, Сиэтл, доклад по автоматизации интеллектуальных интерфейсов, — уголки губ уже привычно дергаются вверх, но в этот раз на лице действительно виднеется тень от улыбки. — Хорошая идея, но я бы ее... дополнил.

Существует теория, что джетлаг — это маленькая месть тела за то, что ты протащил его через шесть часовых поясов, не спросив, и теперь оно мстит единственным доступным способом: отказывается понимать, который час, и из вредности предлагает все варианты сразу. У Глена джетлаг выглядел как медленное оползание лица к подбородку, как несжатый архив, который вот-вот развернётся в храп, — он зевал, врал, что не зевает, тёр глаза кулаком, как делал это в восемь лет, в шесть лет, в четыре, и от этого жеста, неизменного через все наши общие годы, у меня внутри всегда что-то тихо щёлкало, узнавало, отмечало: это мой, этот вот, с кулаком у глаза, я бы его в любой толпе по этому жесту нашла. А у меня джетлага не было.

В смысле — формально был, тело тоже честно не понимало, который час, но в моём случае это ровным счётом ничего не меняло, потому что мой внутренний таймер сбит с рождения, спит, когда хочет, чаще не хочет, и работает по своему собственному времени, которое не совпадает ни с одним меридианом на этой планете. Так что пока организм Глена воевал с двумя часами разницы, мой впервые за тридцать с лишним лет вдруг почувствовал, что попал куда надо. Все спят, я бодрствую — обычно это значит, что я опять не как все. А тут полгорода тоже не спит, шляется, играет на трубе, пьёт что-то цветное, — и мой сломанный таймер впервые в жизни совпал с часовым поясом. Я подумала, что, может, всю жизнь жила не в той стране, а просто в неправильной долготе.

— Только не детские, — сказала я, когда Глен предложил развесить наши фотографии, и он поднял бровь, ожидая шутки. Шутка была, просто с двойным дном, у меня все шутки с двойным дном, иначе скучно. — Я не хочу, чтобы на меня в три ночи с этой пустой стены пялились мы сами, восьмилетние. У нас на той фотографии лица людей, которые искренне верят, что мир им что-нибудь должен. А мир, как выяснилось, должен в основном федеральному фонду по летающим тарелкам. Перевесим, когда повзрослеем. Лет через сорок.

Про матрас я ему так и не ответила — ни про память формы, ни про латекс, ни про триста шестьдесят градусов величия США, которое он собирался ощущать каждым дюймом тела. Пусть берёт что хочет, лишь бы перестал зачитывать мне рекламные слоганы голосом человека, который вот-вот заплачет от счастья. Я честно могу спать на полу, я и спала, в казармах, на базах, на полу серверной, один раз — стоя, в очереди, что отдельная история, — сон для меня необязательная подпрограмма, система запускает её, только когда совсем нечем заняться, а занять себя я умею всегда. Особенно ночью. Ночь — мой лучший диапазон, у меня там полное покрытие, ни помех, ни людей, ни Глена, который любит уточнять, о чём я думаю, в тот самый момент, когда я наконец-то ни о чём не думаю.

На балкон я вышла следом — я всегда выхожу следом, такая у нас давняя договорённость: он проверяет, можно ли дышать, я иду на готовенькое. Влажный воздух сомкнулся вокруг сразу, без всякого перехода, как будто я шагнула не на улицу, а внутрь чего-то большого и тёплого, что недавно поужинало и теперь медленно меня переваривает. Глен достал сигарету из-за уха, и я чиркнула зажигалкой раньше, чем он нашарил свою, — огонёк выхватил на секунду его скулу, прищур, дым. Я не курю. Я ношу зажигалку по той же причине, по которой вожу три бэкапа и запасной ноутбук: на случай, когда кому-то рядом нужен огонь, а у него нет. Это не про запасливость. Это про то, чтобы быть тем человеком, у которого всё есть, — в семье из двух человек кто-то должен им быть, и мы оба знаем, что это не Глен, Глен — это тот, кто забывает зарядку, но помнит, как меня зовут, когда я сама забываю.

Он рассказывал про сарко… сарко-что-то, тварь из Персидского залива, пятнадцать метров, шесть тонн, моряки, снимки, патрульный корабль, отбуксировавший труп в никуда. Я слушала вполуха и при этом очень внимательно — у меня раздельные потоки, это удобно. Один поток отмечал, что в истории, как обычно, нет ни единой проверяемой точки: ни имён, ни координат, ни даты толще, чем «в две тысячи тринадцатом», — Глен влюбляется в цифры и забывает спросить, откуда они. Второй поток слушал не слова, а то, как он их говорит, — с этим праведным напором, люди-должны-знать-правду, он-бы-не-молчал-даже-под-угрозой.

— Молчание не сеет панику, — сказала я, разглядывая, как духовая музыка ниже по улице рвётся и склеивается обратно. — Оно просто перераспределяет страх по фону. Как незакрытый процесс, помнишь, ты сам мне объяснял в детстве: ты его не видишь в окне, а он жрёт память, пока всё не повиснет. Люди прекрасно живут с недоговорённостью, всю жизнь живут и не жалуются. Паника начинается не тогда, когда что-то прячут. А когда показывают труп целиком. — Я затянула паузу ровно настолько, чтобы он успел почувствовать подвох. — И, Глен. Ты бы тоже не заговорил. Ты бы сделал пару снимков, сообщил по форме, а потом всю смену уговаривал бы себя, что снимки просто не вышли.

Он открыл рот возразить, и я отдала ему сигарету обратно — на, держи, занят рот. Не в укор я это, я знаю это про нас обоих. У меня в чёрном блокноте есть страницы, которые я не открываю годами, и страницы, которые я не открою никогда, — не потому что там ужас, а потому что некоторые вещи лучше работают закопанными, как кабель: ты его не видишь, а сигнал идёт. Иногда правда — это не свет в конце. Иногда это просто ещё один сигнал, который ты поймал и решил не докладывать. Глен это понял без слов, потому что он мой, потому что нам никогда не нужно было договаривать друг за друга до конца, — мы как два процесса, которые делят одну память, и иногда я не знаю, где заканчивается моя мысль и начинается то, что он подумал на полсекунды раньше.

Большая рыба, говорил он про наши поиски. Большую рыбу не ищут на поверхности, она глубоко, надо нырять, а нырять я не люблю, не люблю воду подо мной, не люблю, когда не видно дна. Но здесь дно было прямо под ногами — высохшее, застроенное, заселённое живыми и мёртвыми вперемешку. Орлеан и есть та самая рыба: пойманная, выложенная на стол кверху брюхом, просто слишком большая, чтобы кто-то заметил, что её уже поймали и едят.

Музыка стихла. И в наступившей тишине я снова услышала, как где-то капает вода — ровно, с тем мерзким машинным периодом, который не спутаешь, потому что у живого сердца ритм гуляет, а у трубы нет. Кап. Кап. И тут меня догнала глупая мысль, из тех, что приходят только в четыре утра по сломанному внутреннему таймеру: дедовы часы у меня в чемодане тикают точно так же. А я не помню, чтобы их заводила. Зато помню, что они тикали, когда я закрывала чемодан. Я отложила это в дальний поток, к непрочитанным страницам, — не потому что испугалась, а потому что в первую ночь на новом месте обвинять в мистике себя гораздо разумнее, чем город. Город пока в презумпции невиновности. Город — пока.

— Иди спать, — сказала я Глену, когда он зевнул в шестой раз, гордо это отрицая. — Завтра приедут матрасы, приедет твой контейнер, приедет всё твоё величие в три слоя латекса. А я подежурю. У меня всё равно сейчас, по местному, самый рабочий час.

Он не спорил. Он знает, что ночь — не моя обязанность, а моя территория, и оставлять меня тут не опаснее, чем оставлять кошку у тёплой батареи, — буркнул только «не зависай до рассвета», получил в ответ обещание, которое мы оба не приняли всерьёз, и ушёл, шаркая ботинками по голому полу, в свою квадратную комнату с одним окном. Минуту спустя оттуда донёсся тот самый разворачивающийся архив. Спит. Хорошо. Кто-то в этой семье должен.

А я осталась. Свет с улицы лёг на белые стены — раздражающе чистый незаполненный массив, ждущий, чем я его инициализирую. Где-то капала вода. Где-то ниже уровня моря, под высохшим дном, на котором мы теперь, выходит, живём, шёл тот самый фоновый шум, почти неслышный, но если прислушаться — а я умею прислушиваться, это вообще-то единственное, что я по-настоящему умею, всё остальное так, побочные навыки. Я подтянула колени к груди, закрыла глаза и настроилась. Не на воду. На то, что под водой.

И впервые за этот бесконечный, склеенный из часовых поясов день мне показалось, что город устал притворяться, будто не смотрит, — и наконец-то посмотрел в ответ. Прямо, без церемоний. Как смотрят на нового соседа, прикидывая, надолго ли он и стоит ли запоминать имя.

15.08.2019 г., вечер
офис Софи

Два дня.
Они ощущались не как "пара дней", оброненные будто между прочим кем-то посторонним, не вдумываясь в вес этих слов, а именно два дня, прожитые поштучно, по часу, по минуте, и каждая из этих минут тянулась с тягучим упрямством непросохшей краски, не желающей сохнуть, оставляя след на всём, к чему она прикасалась.

Софи сидела за чертёжным столом у окна, а мягкий, золотящийся по краям предвечерний свет ложился на лист с её последним проектом, подсвечивая линии, которые она вычерчивала и стирала, вычерчивала и стирала, потому что они никак не хотели сходиться. Стены не держали углы. Перекрытия повисали в воздухе. Она, умевшая построить что угодно — дом, мост, целую жизнь из выверенных пропорций и продуманных опор, — вторые сутки не могла свести две прямые в одну точку.

Карандаш замер. Она смотрела не на чертёж, а сквозь него.

Софи, чего же ты хочешь?

Вопрос приходил сам из самых глубин подсознания в самые неподходящие моменты — когда она заваривала кофе и забывала его выпить, когда стояла под душем дольше, чем нужно, когда ловила своё отражение в тёмном экране телефона и не узнавала женщину, которая смотрела оттуда. Он приходил голосом, очень похожим на её собственный, только моложе и честнее, без всех этих наслоений из "надо", "правильно" и "что подумают".

Чего ты хочешь?

И самое страшное было не в том, что она не знала ответа. Самое страшное было в том, что она его знала.
Два дня назад на её кухне, где она кормила завтраками своих детей, где трещина на плитке хранила память о подростковом скандале Тони, где всё было пропитано десятью годами её жизни с момента переезда, два дня назад на этой кухне всё едва не рухнуло. Или, наоборот, встало на место — она до сих пор не разобрала. Помнила только тепло его рук, вкус на губах — кофе, вина и чего-то ещё, что было только его, — помнила, как воздух между ними сгустился до того, что стало нечем дышать. И тишину после. Тот уговор без слов: тс-с, только между нами, пока что.
Пока что — это сколько?

Она вытерла ладони о джинсы, хотя они были совершенно сухими.
Телефон завибрировал на углу стола, будто кто-то подслушал её мысли и решил, наконец, вмешаться. Она вздрогнула, перевернув экран. Это был Адам.
И вот оно — то, чего она боялась и ждала все эти сорок восемь часов одновременно: тёплая, светлая волна поднялась откуда-то из-под рёбер, разлилась по груди и горлу, к самым кончикам пальцев и тут же сменилась мелкой, предательской дрожью, от которой телефон едва не выскользнул из рук. Радость и страх, перемешанные так плотно, что уже не сказать, где кончается одно и начинается другое.

Один гудок. Два.

Софи, чего же ты хочешь?
Она нажала на кнопку, поднесла телефон к уху, и впервые за два дня выдохнула.

— Адам, — Софи сама удивилась, каким ровным вышел голос, хотя внутри всё ходило ходуном. — Привет. Да, мне удобно, говори, — пауза. Она проглотила "я тоже страшно соскучилась", рвавшееся наружу слишком быстро, слишком честно, и сказала иначе, тише, так, что слышно было только тепло: — Я рада тебя слышать. Очень.

Адам говорил, и она слушала не столько слова, сколько то, что было под ними: "приезжай", "ко мне", "проведём выходной вместе". И с каждой фразой её аккуратно выстроенный мир, её разумная, правильная архитектура из обязательств и приличий тихо, без грохота, оседала куда-то вниз.
Целые выходные. Больше, чем украденный час или не_случайная встреча. Целых два дня, которые она сама, по собственной воле, выберет провести с ним. Разве так можно было?

Она закрыла глаза, пока в трубке продолжал звучать его голос, и в этом голосе — лес, дым от костра и человек, рядом с которым она снова чувствовала себя той девчонкой из Йеля.

Чего ты хочешь?

— Очень заманчивое предложение, — сказала она прежде, чем "правильная" Софи успела вмешаться со своими "так нельзя". — Мне очень хочется на него согласиться. Правда, я совершенно не знаю, как это сделать, в смысле, — её голос запнулся. Они оба понимали, что именно она имеет в виду. Чтобы провести выходные с Адамом Беллом, ей требовалось соврать своей семье. — В том смысле, что мне придется придумать легенду. Или...А Зои...не будет или ты видишь, что мы проведем уикенд ээээ семьями? То есть я не против, конечно, просто возможно я уловила в твоем предложении персональное предложение именно для меня.
Она легко рассмеялась, скрывая в этом свое волнение, пока руки на оставленном чертеже, нашли решение, чтобы две упрямые линии, наконец, сошлись в одну точку.

/Можно заметить, как Пайп собирается с мыслями перед ответом на такой серьезный вопрос./
- Ладно, тогда давайте про это поговорим, - г/олос звучит спокойно, но твердо./ - Потому что это не просто абстрактный политический вопрос. Это касается жизни реальных женщин. Всех в том числе сидящих в студии.
/Пайпер откидывается в кресле, встречаясь взглядом с камерой./
- Я категорически против такого запрета. И не потому, что я какая-то там радикалка, а потому что это самое базовое право на контроль над собственным телом. Если мужчину не заставляют отдавать почку, чтобы спасти чужую жизнь, то почему женщину заставляют вынашивать беременность, которая угрожает её здоровью или жизни? Запреты на аборты не избавляют от убийства. Они убивают женщин. Они заставляют людей, которые не готовы быть родителями, иметь детей. Они создают условия для жестокого обращения, для экономического краха семей. Стоит задаться вопросом, а часто ли люди, которые голосуют за запреты на аборты, поддерживают программы помощи матерям, бесплатное здравоохранение или оплачиваемый декретный отпуск? Они "защищают жизнь" только до момента рождения. А потом - извини, сама разбирайся. О, я вспомнила, как совсем недавно читала, что в начале двадцатого века государство имело право - и активно использовало это право - стерилизовать женщин без их ведома и согласия. Угадай, кого в первую очередь? Черных женщин. Бедных женщин. Женщин с ограниченными возможностями. Женщин, которые не могли себя защитить. И вот когда люди говорят: "О, запрет на аборты - это просто защита жизни", я думаю об этих женщинах. О том, как государство "защищало" их права... путем отнятия самого базового права - права иметь детей, если они этого хотят. История показывает нам, что когда государство берет на себя право решать за женщин, что происходит с их телом и репродукцией, это никогда не заканчивается хорошо. Это заканчивается насилием. Дискриминацией. Преступлениями против человечности. Мы в двадцать первом веке, а все еще боремся за свои права каждый день.

«Маргарет с ним.»
Не вопрос — она услышала, что это не вопрос, а способ не задать те два, которые задавать было нельзя. Не «как Грег» — это прозвучало бы выученным текстом для приличия. Не «как ты» — это было бы милосердием, а милосердия она наелась досыта, им её кормили с ложки последние два года, все эти взгляды, мягкие, осторожные, прикидывающие, сколько в ней ещё осталось до того, как она треснет. Хантер не стал её жалеть. Он назвал имя. Он знал, чьё это имя. И вот это — не доброта, а отказ лгать — попало туда, куда сочувствие не доставало, годами отскакивало от её ровной спины, ровного голоса, от всего того ровного, что она научилась держать вместо лица.
— С ним, — сказала она. — Сегодня её очередь.
Так, будто речь шла о графике дежурств. Так оно, в сущности, и было.
Она не повернулась. Нашла его взгляд в зеркале за стойкой, среди бутылок, в которых дробился жёлтый свет, и говорила с отражением — потому что отражению можно было смотреть в глаза, а ему нет; между ними лежали двадцать лет и два пустых стула, и стекло держало дистанцию честнее, чем сумела бы она сама. Двое людей, разучившихся смотреть друг другу в лицо, нашли посредника. Бармен, бутылки, амальгама. Удобно.
— Из всех баров, — повторила она тише, уже не ему, и уголок губ снова дрогнул, и на этот раз тень была направлена внутрь. Потому что это было смешно. По-настоящему смешно. Месяцами она разворачивала машину, завидев его у магазина, ныряла в переулки от его формы, выстраивала весь маршрут своей маленькой жизни так, чтобы он в нём не пересекался с её, — расчётливо, аккуратно, как сводила когда-то чужие балансы. А Кетчикан всё это время над ней смеялся. Четыре бара, один город. Она бежала от него по кругу диаметром в милю и в конце концов пришла ровно туда же, куда пришёл он. Не он её нашёл. Она сама перестала прятаться — на один вечер, на один глоток, на один час, который оказался не её.
И тогда она это почувствовала. Его боль. Не Грега — Грега она знала наизусть, выучила, как выучивают дорогу домой в темноте, ту тупую, ровную, изматывающую боль умирания. Эта была другой текстуры: сухая, острая, с привкусом дрянного дня и чего-то старого под ним, въевшегося, как соль в дерево. Она потянулась к ней раньше, чем решила, — рефлекс, дар не спрашивал разрешения, он просто включался, как включается рука, когда что-то падает рядом. И впервые за два года наткнулась на пустоту. Брать было нечем. Ёмкость, в которую она годами сливала чужое, чтобы людям вокруг становилось полегче, стояла сухая. Она ничего не могла ему дать — и почему-то именно от этого, не от усталости и не от бурбона, у неё защипало в глазах.
— Я знала, что ты в городе, — сказала она, всё ещё отражению. Ровно. Слишком ровно, потому что держать ровность было нечем — тем же самым нечем, чем нечего было взять у него. — Месяцами знала. И каждый раз сворачивала.
Глоток. Свежий бурбон, тот же ожог — единственное, что ещё пробивалось сквозь онемение.
— А сегодня не свернула.
И тогда она повернулась. Не к зеркалу — к нему, к живому, через два пустых стула и двадцать лет, впервые за весь вечер глядя не в амальгаму, а в лицо. Сил на то, чтобы потом отвести взгляд, у неё тоже не осталось.
— Сама не знаю, что это значит.

[indent] Кассиопея шла через залы, не глядя по сторонам, и за ней по мрамору тянулся холод, от которого на канделябрах мутнел воск и воздух потрескивал, как лёд под первым шагом; там, где она проходила, цветы в высоких вазах покрывались по краю инеем, будто их прихватило за секунду до того, как они поняли, что наступила зима. Она ещё не сказала ни слова, но те, кто знал её достаточно, прочли бы по одному этому молчанию, что лавина уже сошла и идёт сюда, в дом Реммента, ровным неотвратимым фронтом, и что разумнее всего сейчас — не оказаться у неё на пути. Двери в палаццо Рема она не открывала довольно давно, сейчас же она отворила их так, как отворяют приговор: без стука, одним движением ладони, от которого тяжёлые створки разошлись и приложились о стены. Звук прокатился по анфиладе, опережая её саму. Прислуга, если она здесь находилась, успела стать невидимой. Ха, умные всегда успевают.
[indent] Что же привело её сюда добровольно?
[indent] Тварь. О, нет, она не имела никакого отношения к параду. До того, как планеты снова сойдутся в один ряд оставалось еще достаточно времени. Эта же тварь была ценностью иного порядка и держала на себе иную тяжесть: редчайшее существо, каких через руки Casa Medi за всю её долгую жизнь прошло достаточно, как залог, некий живой ключ к обязательству, которым она держала за горло того, кого иначе не удержать ничем. Вот он, её настоящий капитал, тот, что подороже золота: чужая нужда, посаженная на короткий вежливый повод. Право дышать ещё один сезон, выданное под процент. Пока тварь дышала в её хранилище, повод был натянут и мир знал своё место. Через пять дней за этот залог должны были прийти — поверить, цел ли он. А поверять было уже нечего. И, чтобы понять, чьих это рук дело, Кассиопее не понадобилось ни ищеек, ни допросов, она быстро выяснила о том, что эта была дочь. Зачем — Кассиопея не имела представления и, по правде, до этого часа не считала нужным знать. Годами она сквозь пальцы смотрела на эту возню: благотворительность, зависимые расы, спасение чьей-то немощи — блажь отличницы, тратящей время и великое имя на чужую беспомощность. Она ни разу не дала себе труда выяснить, ведь все занятия Элеттры лежали ниже порога её внимания. Теперь же необременительная девичья причуда, которой Кас не удостоила и дня раздумий, её обратить на себя внимание. Удар пришёл не с того фронта, где она держала стражу, он пришёл оттуда, где стражи не было вовсе.
[indent] Реммент стоял вполоборота, и Кассиопея позволила себе то, чего не позволяла почти никогда, — посмотреть на него так, как смотрят на человека, которого однажды возжелали: медленно и оценивающе. Профиль, будто отлитый из той же старой бронзы, что дремлет чешуёй под его кожей,  тяжёлая линия лба, скула, твёрдый, рот, порой шептавший ей такие вещи, от которых пробегали предательские мурашки. Века не стёрли с этого лица ни единой черты, лишь огранили его, как огранивают камень, с которого решили не сбивать цену. Плечи, под которыми просел бы любой смертный, и руки —  что видели, как города опускаются на колени, — опущенные сейчас, полные той ленивой, неисчерпаемой силы, какую дают лишь огонь в крови да слишком долгая жизнь, силы, которой не нужно сжиматься в кулак, чтобы о ней помнили. Он был хорош. Он был чертовски хорош, как бывает хорош клинок, которым любуешься ровно до того мгновения, пока он не входит между твоих рёбер. Именно за это — за то, что он всё ещё красив, что один его вид до сих пор поднимает в ней что-то со дна, что тело её узнаёт его прежде, чем успевает разум, — Кассиопея смотрела на него с той ровной, выдержанной, отполированной до блеска ненавистью, какой удостаивают только самое дорогое; потому что всё, что вышло из той единственной, ею самой когда-то сделанной ошибки, никуда не делось за минувший век — оно выросло.

[indent] Вот она, цена той давней ошибки, выросшая и ходящая по земле, носящая её скулы и его медь в крови. Кассиопея остановилась посреди залы, и холод вокруг неё встал стеной. Самое злое было даже не в потере и не в том, что спросят через пять дней. Самое злое было в симметрии, от которой сводило зубы: однажды чужое дыхание, выдох точно такой же твари, заперли в ритуальном круге, чтобы на свет могла явиться Элеттра, выкупленная когда-то ровно такой ценой, протянула руку и эту цену отпустила на волю, отворив дверь с другого конца. Кас не давал покоя простой вопрос: "зачем?". Зачем она это сделала? Какие преследовала мотивы? У матери было слишком много вопросов, а она совершенно не терпела оставаться без четких ответов.
[indent] Кассиопея молчала ровно столько, сколько нужно, чтобы он почувствовал, как остывает зала: как мутнеет инеем край ближайшего бокала, и уловил ноздрями этот неуместный, нездешний холод, чтобы понять, насколько сильно сейчас огорчена Медичи.
[indent] — Ты знаешь, что сделала наша дочь? — спросила она наконец, и голос её не поднялся ни на одну тональность, а напротив — опустился, став ниже и ровнее. Кольцо медленно провернулось под пальцем, одно, второе, будто она закручивала что-то внутри себя поглубже, чтобы не выпустить раньше срока. Она дала фразе осесть, прочла его дыхание — есть ли в нём узнавание, есть ли вина, — и продолжила, отделяя слово от слова, как откладывают монеты на сукно: — Теперь она вздумала красть из-под носа собственной матери. — Кассиопея посмотрела на Реммента прямо, через всю остывающую залу, и в этом взгляде, ровном и сухом, бликовало лезвие, занесённое и ещё не решившее, куда упасть.