[indent] Выбирай игру на этот вечер. Кем ты будешь?

[indent] Доктором Харлин Квинзель — блестящим психиатром с безупречным послужным списком и диссертацией, которую никто не дочитал до конца или Харли Квинн — девочкой, которая однажды заглянула в чужое безумие и решила, что хочет там остаться. Разница между ними — один сеанс терапии и неправильно застёгнутый белый халат. Профессиональная деформация в чистом виде: ты приходишь лечить, а уходишь заражённой. Джекки Макларен, практикующий психолог, знала эту историю слишком хорошо, из учебников и чужих сломанных судеб, которые ложились на её стол аккуратными стопками клинических карт. Она знала, как это работает: сначала профессиональный интерес, потом сочувствие, потом — потеря границ, красиво звучащий термин для момента, когда ты перестаёшь понимать, где заканчивается пациент и начинаешься ты. Ирония выбора костюма не ускользала от неё ни на секунду. Но в этом и заключалась прелесть Хэллоуина — единственной ночи в году, когда тебе разрешается примерить свой страх и посмеяться ему в лицо.
[indent] Она взяла белый халат, укоротила рукава, надрезала подол так, чтобы он расходился рваными полосами при ходьбе, и нашила на спину красными нитками кривую надпись «Dr. Quinzel», где буквы намеренно плясали, словно их выводила рука, давно уставшая быть аккуратной. Под халатом тело обтягивала темно-зеленая водолазка, заправленная в узкие брюки, и грубые ботинки на шнуровке, в которых она выглядела так, будто собиралась не на вечеринку, а на ночной обход в Аркхэме. На шее болтался бейдж, который Эдди вырезал из картона и заламинировал с таким серьёзным лицом, будто изготавливал фальшивый паспорт: «Arkham Asylum. Dr. Harleen F. Quinzel. Access Level: Unlimited». Два хвостика, стянутые чёрными резинками, довершали картину, эта деталь одновременно детская и жутковатая, как и всё в Харли.
[indent] Макияж Джекки делала долго и тщательно, с хирургической точностью нанося белила и рисуя ромбы вокруг глаз, и в какой-то момент поймала себя на мысли, что женщина в отражении ей нравится своей дерзостью и готовностью быть нелепой, яркой, чужой самой себе. А потом она помогала с образом Эдди. Он сидел перед ней на краю ванны, запрокинув голову и закрыв глаза, доверчиво, словно ребёнок, которому мажут ссадину зелёнкой. Как она придерживала его подбородок кончиками пальцев и вела кисточкой от уголков губ вверх, рисуя эти знаменитые шрамы — рваную, расползшуюся улыбку, которая должна была пугать, но под её руками почему-то становилась нежной. Она старалась сделать их натуральными, неровными, с тенями и бликами, и Эдди сидел неподвижно, только иногда дёргая губой, когда ей приходилось проводить кисточкой по самому краю рта. Красная помада от MAC легла последним штрихом, Пресли наносил её сам, и его руки при этом не дрожали, а Джекки зачарованно следила за его движениями. — А теперь мне, — она подставила ему свои губы.
[indent] Дорога до особняка пахла туманом и бензином. Джекки прижималась щекой к спине Эдди, обхватив его за пояс обеими руками, и чувствовала, как вибрация мотора проходит сквозь её тело мелкой щекочущей дрожью. Она давно перестала бояться скорости, вернее, научилась бояться её правильно: не цепенея, а вслушиваясь, доверяя его рукам на руле и тому, как он притормаживал на поворотах чуть раньше, чем нужно. Вечеринка накрыла их, как тёплая волна. Музыка, пунш с мармеладными глазами, чьи-то восхищённые возгласы при виде их костюмов. Джекки пила немного, вела себя достаточно сдержанно (как, впрочем, и всегда) и несколько раз ловила себя на том, что просто наблюдает за Эдди, как он разговаривает, жестикулирует, как запрокидывает голову, когда хохочет, как алая улыбка Джокера на его лице становится совершенно его собственной. Он был красив этим вечером какой-то безрассудной, бесстыдной красотой человека, который наконец-то разрешил себе быть счастливым. И она знала цену этого «наконец-то». Им многое пришлось пережить. Она помнила июнь, похороны и его лицо — серое, незнакомое, лицо человека, у которого вынули что-то очень важное из середины груди и забыли положить обратно. Она держала его за руку тогда и не говорила ничего умного, она поддерживала его всем, чем могла. А в августе они отправились в долгожданное путешествие на троих, Фанни на заднем сиденье радостно высовывала нос в приоткрытую щелку окна. Их ждали разные города, отели и завтраки в придорожных дайнерах, а еще его постепенно возвращающийся смех — сначала тихий, как пробный звук настраиваемого инструмента, потом всё более уверенный. Теперь был октябрь, и Эдди смеялся в полный голос, и этот звук был, пожалуй, самым дорогим из всего, чем она владела.
[indent] — Веди, — Жаклин вложила ладонь в сгиб руки Эдди и позволила увести себя с крыльца в темноту. Тропа сузилась почти сразу. Музыка таяла за спиной как будто кто-то медленно закручивал ручку громкости. Впереди стеной стоял тростник, и Джекки подумала, что это похоже на вход в другой мир, туда, где действуют другие правила и время течёт не в ту сторону. Земля под ногами стала мягкой и податливой, как живая, и каждый шаг оставлял после себя лёгкое влажное чавканье. Воздух здесь был другим, плотным и болотистым, с привкусом тины и прелой листвы, и в нём отчётливо слышался тот непрерывный тростниковый шёпот, который можно было бы принять за голоса, если быть достаточно пьяным или напуганым.
[indent] Она заметила, как Эдди резко обернулся, будто на собственное имя, окликнутое в толпе. А затем с точностью наступил в лужу. И тут же вернулся к своему голосу экскурсовода по местным ужасам, к ножу и срубленным стеблям, к истории о плантации и нерассказанных жизнях. Но Джекки заметила ту секунду, короткую трещину в его веселом поведении, мгновенный сбой в программе праздника. Она не стала уточнять, что это было, есть вещи, которые нужно не вытаскивать на свет, а просто знать, что они рядом, и быть готовой, если они решат выйти сами.
[indent] Джекки смотрела на него снизу вверх, на зелёные пряди, на размытый грим, на эту безумную джокерскую улыбку, под которой прятался самый нежный из знакомых ей людей. — Знаешь, что мне нравится в этой метафоре? — она подошла ближе, когда он притянул её за полы пиджака. Его ладони прошлись по рукавам, поправляя плечи, и это простое хозяйское движение почему-то показалось ей интимнее поцелуя. Оно было очень родным и естественным.  — Что ты не сказал "сталкиваются", а именно "пересекаются" — это когда два пути касаются друг друга и продолжают идти рядом. Это гораздо точнее. — Она проследила за взглядом парня, направленному к небу: сегодня не было ни единой звездочки, все прятались облаками.
[indent] — Давай, всегда с радостью выкурю с тобой одну сигарету на двоих, — и в её голосе расплывалось ленивое тепло, которое появляется только в присутствии человека, рядом с которым не нужно подбирать слова.
[indent] Её пальцы нырнули в прохладную шёлковую подкладку левого кармана и нащупали знакомый металлический череп зажигалки. Рядом с ним покоился тюбик помады, и Джекки улыбнулась, потому что красная помада MAC в кармане Джокера — это самый милый и нежный жест со стороны её парня. Она щёлкнула зажигалкой, и маленький огонёк на секунду вырвал их лица из темноты. Два безумца в гриме, два взрослых человека, играющих в злодеев на краю тростникового поля. Но прежде чем поднести пламя к сигарете, Джекки заметила кое-что на земле, у самого основания бочки. Она наклонилась и подняла длинное, тёмное перо с маслянистым отливом, слишком крупное для болотной птицы и слишком ухоженное для случайной потери. Она повертела его в пальцах, разглядывая, как оно ловит отблеск при свете луны.
[indent] — Посмотри, — она протянула его Эдди, держа между указательным и средним пальцами, как сигарету, — странная находка для такого места, не находишь? Слишком красивое, чтобы быть здешним. — Джек отметила это легко, почти шутя, но где-то на периферии сознания мелькнула мысль — она находила перья в последнее время в самых неожиданных местах — одно у порога дома, одно в сумке, одно на подоконнике в кабинете, куда ни одна птица не могла бы залететь. Каждый раз она находила рациональное объяснение и каждый раз это объяснение казалось ей чуть менее убедительным, чем предыдущее. Но Джекки Макларен была человеком, который верил в нейронные связи, а не в знаки судьбы, и потому она просто убрала это наблюдение туда, где хранила всё необъяснимое, в дальний ящик, который когда-нибудь разберёт. — Эти перья в последнее время меня преследуют, — она рассмеялась и наконец поднесла пламя к кончику сигареты, зажатой в губах парня, прикрывая огонёк ладонью от ветра. Эдди затянулся глубокой затяжкой, выдохнул дым вверх, к облакам, и передал ей — это был их привычный ритуал, совершаемый обычно в темное время суток. Джекки в отличие от Эдди затянулась неглубоко, как он учил, придерживая дым на языке, а не в лёгких. Табак был горьковатым и тёплым, а вкус его губ на фильтре таким привычным и домашним, как всё, что касалось Эдди в последние месяцы. Она выдохнула и посмотрела, как дым смешивается с туманом.
[indent] — Знаешь, о чём я думаю? — она передала сигарету обратно и подтянула рукава пиджака, натянув их на пальцы, потому что воздух заметно остыл, — Харли Квинн влюбилась в Джокера, потому что приняла его хаос за свободу. Она была блестящим врачом, но ей было скучно быть правильной, а он предложил ей другие правила, и она приняла их целиком, не торгуясь. Это красивая история, если не думать о том, чем она заканчивается, — Джекки повернулась к Эдди, и в темноте её глаза блестели от пунша, от холодного воздуха, да и от всего сразу. — Но мы с тобой не они. Я не перестала быть врачом, когда полюбила тебя. И ты совсем не хаос. Ты — самый осмысленный выбор, который я когда-либо делала.
[indent] Тростник за их спинами качнулся, хотя ветра не было. Или, может быть, был, просто слишком слабый, чтобы почувствовать его кожей. А может кто-то действительно стал свидетелем их разговора...

[indent] — В машине я была одна.
[indent] Диана ответила сразу, почти машинально. Конечно, одна. Она давно была одна, если подумать, но Миша спрашивал не об этом.
[indent] — Но была ещё одна машина...
[indent] Стоило ей только произнести слова, и Янчар сама удивилась тому, как это прозвучало. Как факт, который она только пробовала на вкус впервые, произнося вслух то, что до сих пор существовало только внутри, в тёмном, мутном пространстве между памятью и догадкой. Была машина. Фары в зеркале. Слишком близко. Слишком быстро. Слишком...
[indent] — Мы столкнулись, или...
[indent] Она замолчала. Слово, которое шло следующим, было острым, и она не была готова его произносить. «Толкнули» — это слово требовало доказательств, объяснений, имён. А у неё не было ничего, кроме сломанных рёбер и памяти, которая выдавала картинку фрагментами, как испорченная плёнка.
[indent] — Я плохо помню, — закончила она.
[indent] Он ушёл, и палата стала больше. Странное ощущение, когда присутствие одного человека заполняет пространство, а его отсутствие обнажает пустоту, которую ты раньше не замечала. Дверь закрылась, и Диана осталась смотреть на неё ещё несколько секунд, прежде чем мама и сестра заполнили собой все пустоты внутри изнывающего болью сознания девушки.  Мила осталась в городе. Сняла что-то маленькое, временное, «пока ты не встанешь на ноги, и не спорь со мной». Мама должна была улететь через три дня — работа, обязательства, невозможность бросить всё, хотя Диана видела, чего ей стоило уйти из палаты в последний раз. Они не говорили о Максе. Мила пыталась дважды, настойчиво, со сжатыми кулаками, но Диана закрывала тему так, как умела лучше всего: улыбкой и переводом разговора. «Потом. Не сейчас. Я устала.» И Мила отступала, потому что спорить с сестрой, которая лежит в больничной палате, даже она не могла.
[indent] Дни шли. Тело срасталось. Синяки меняли цвет от чернильного к желтоватому, как плохая акварель, которую слишком долго размывали водой. Диана заново училась дышать полной грудью и не морщиться, получалось у неё не очень. Заново училась поворачиваться на бок. Как и училась быть  терпеливым, благодарным и удобным для всех пациентом. Она всегда была удобной. Это тоже навык выживания, если подумать.
[indent] Михаил Соколов. Она узнала его фамилию случайно или не совсем случайно, потому что подслушала, как одна из медсестёр упоминала парамедиков, которые привезли «ту девушку из кювета». Соколов. Русская фамилия. Это объясняло то, как он среагировал на её бред той ночью, на её «где я» и «мне холодно», на обрывки трёх языков, которые она выбрасывала в темноту, как сигнальные ракеты, не зная, какой из них долетит.
[indent] Попросить было трудно. Физически ничего сложного: просто подозвать медсестру, произнести фразу. Но Диана Янчар никогда не просила. Ни о чём. Она справлялась сама, благодарила за то, что дают, и не требовала того, что не предложено. Так она прожила двадцать девять лет, и менять систему в больничной палате казалось нелепым. И все же потребность оказалась весомее принципов.
[indent] — Простите, можно вас на минуту? — обратилась к медсестре, той самой, с мягким голосом и привычкой называть всех «солнышко». — Михаил Соколов, он парамедик... Он привозил меня сюда. Если это возможно... не могли бы вы передать, что я хотела бы с ним поговорить? Если ему будет удобно. Когда будет удобно. — Слишком много оговорок. Слишком много «если». Диана слышала себя со стороны и морщилась внутренне  от собственной осторожности, от привычки оставлять человеку столько путей к отступлению, что приглашение переставало быть приглашением. Медсестра улыбнулась и пообещала сделать всё, что в её силах.
[indent] Диана стала ждать. Хотя это чувство вызывало в ней смешанные чувства. Это было как минимум глупо. Он парамедик, у него смены, вызовы, чужие жизни, которые нужно спасать. Он не обязан приходить. Он уже сделал больше, чем должен был, — пришёл, проведал, привёл родных. Но каждый раз, когда дверь палаты открывалась — капельница, обход, Мила с пакетом фруктов, — Диана надеялась, что увидит его. Быстро, коротко, одним движением глаз — и тут же отводила взгляд, злясь на себя за эту секунду надежды, которую не удавалось спрятать даже от самой себя. Это не он. Конечно, не он. У него другие люди, которым он сейчас говорит «потерпите, ещё немного», тем же голосом, ровным и тёплым, который она помнила лучше, чем собственное отражение.
[indent] Прошёл день. Потом ещё один.
[indent] Диана рисовала. Мила принесла блокнот и карандаши, они были совсем не те, что она обычно использовала, дешёвые, из ближайшего магазина, но руки были благодарны за любое. Рисование помогало: линии, штрихи, абстрактные формы, которые постепенно складывались во что-то, чему она пока не давала названия. Это всегда помогало — когда мир становился слишком тяжелым, руки брали на себя то, с чем голова не справлялась.
[indent] На третий день она стояла у маленького зеркала над раковиной и пыталась расчесать волосы левой рукой. Зрелище было жалким. Правой рукой держать расческу в волосах было трудно, боль отдавала в ребра, сама рука не поднималась выше плеча без того, чтобы внутри не простреливало так, что темнело в глазах. Щётка застревала в спутанных прядях, и Диана дёргала осторожно, медленно, стиснув зубы не от боли и от бессилия. Такая простая вещь, она делала это каждый день не задумываясь, а теперь — целая операция, неловкая, неудобная, с перерывами на то, чтобы перевести дыхание и переждать, пока бок перестанет напоминать о себе.
[indent] Стук в дверь она услышала не сразу, потом решила, что это снова медсестра, или Мила, или врач с очередным осмотром. Обернулась, не выпуская щётку из левой руки, с волосами, которые были расчёсаны ровно наполовину, — и замерла.
[indent] Миша.
[indent] Он стоял в дверях так же, как в первый раз. Не в халате, просто человек. И Диана почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, будто что-то, что она держала натянутым несколько дней, наконец отпустило.
[indent] — Вы пришли, — произнесла она на выдохе и тут же поймала себя на интонации — слишком открытой, слишком честной: — Проходите. Садитесь, если хотите или как вам удобно. — Снова слишком много путей к отступлению, снова  привычка не занимать собой слишком много пространства. Она положила щётку на край раковины, неловко убрала волосы за ухо и повернулась к нему.
[indent] — Я хотела... — начала и остановилась. Слова, что Диана репетировала два дня, вдруг показались недостаточными. Все они. — Я хотела вас поблагодарить. По-настоящему. Не так, как тогда...
[indent] Она сделала шаг к кровати, медленно усаживаясь и придерживая бок, и осторожно набрала побольше воздуха в грудь, чуть поморщившись. — Я помню ваш голос той ночью. Я совсем немного помню, все в обрывках, но вы говорили мне потерпеть ещё немного. Я говорила бог знает что, наверное, половину вы не поняли... — она улыбнулась, и впервые за долгое время улыбка была не щитом, а чем-то настоящим, — но вы отвечали каждый раз. И мне кажется, это... это то, что не дало мне отключиться совсем.
[indent] Она замолчала. Тишина была нормальной, она не давила и не ощущалась неловкой. Просто тишина между двумя людьми, один из которых сказал что-то важное, а второй ещё не ответил.
[indent] — Спасибо вам, Миша, — сказала Диана, — за спасённую жизнь. Я не успела сказать это в прошлый раз, вы ушли раньше. То, что вы делаете заслуживает очень многого.

[indent] Работу.
[indent] Она услышала это слово и мысленно покатала его на языке, как леденец с привкусом чего-то горького. Работу. Конечно. Разумеется. Он прав, это была работа. Спуск по раскисшему склону, грязь по щиколотку, мат сквозь зубы, сигарета на ветру, пока спасатели режут дверь. Работа. Голос в темноте, который говорил «потерпи», когда она отвечала ему что-то бессвязное, не соображая, в какой стране находится и находится ли вообще. Это просто работа.  Диана не стала спорить. Она вообще редко спорила, научилась давно, задолго до переезда в Чикаго, задолго до всего. Но внутри — тихо, только для себя — не согласилась. Потому что работа заканчивается у ворот больницы, он же сам это знал. И всё равно пришёл. Дважды.
[indent] Она смотрела, как он ищет себе место в палате, неловко, как человек, который привык к кабинам скорых и обочинам, а не к белым стенам и стульям с мягкой обивкой. Как он садится, опирается спиной, скрещивает руки, смотрит в окно. Вся поза говорила: «Я здесь случайно, я здесь ненадолго, я здесь не по своей воле». А глаза — нет. Глаза говорили другое. Диана заметила это и спрятала наблюдение подальше, туда, где хранила всё, что пока не могла назвать.
[indent] Она пожалела, что сказала ему про вторую машину в ДТП, стоило ему напомнить об этом. Она чуть вздрогнула, мгновенно и остро, как будто обожглась. Зачем? Зачем она вообще это произнесла? Про вторую машину, про «столкнулись или...»? Он парамедик, а не следователь. Он не может ничего с этим сделать, и она не имеет права вешать на него то, с чем не справляется сама. Какая ему в принципе разница на все это? Совершенно никакой.
[indent] — Я не знаю, — отвечает тихо, пожимая плечами, — я правда плохо помню. Может быть, мне показалось. Дождь, дорога... Я просто пытаюсь сложить всю картину. —  И она понимала, что со стороны Михаил видел её куда страшнее, чем могла себе представить Янчар. И все же, это была откровенная ложь. Она хорошо запомнила те яркие фары в зеркале, удар, который был не случайным и не скользящим, а точным, намеренным, как толчок в спину на краю обрыва. Но «помню» и «могу доказать» — два разных языка, и она не владела вторым.
[indent] Ей следовало бы поделиться этим с полицией. Да, наверное, следовало бы. Диана кивнула, чувствуя, как что-то внутри сжимается от правильности произнесенных слов Соколовым. Он был прав, и правота его была холодной, как кафель под босыми ногами в шесть утра. Полиция, протокол, показания. «А вы уверены? А может быть, скользкая дорога? А может быть, вам показалось? А у вас есть доказательства?» У неё не было ничего. Только тело, которое помнило удар, и имя, которое она не решалась произнести.
[indent] — Да, вы правы, — сказала она, грустно улыбнувшись. Она закрыла тему, как умела лучше всего — мягко, аккуратно, так, чтобы никто не заметил, что дверь захлопнулась. Миша так резко поднялся, хлопнув в ладоши, будто стряхивая с себя что-то невидимое. Подошёл ближе, и Диана подняла на него глаза снизу вверх, с кровати, с волосами, которые так и остались наполовину спутанными. Он мог бы многое прочитать в её взгляде...если бы захотел.
[indent] — Я вижу, что вам гораздо лучше, а значит, со своей частью я справился. На этом... всё?
[indent] Всё.
[indent] Такое маленькое слово. Такое окончательное. Диана почувствовала, как что-то дрогнуло внутри, тонкое, почти неслышное, как трещина на стекле, которую видно только на свету. Всё. Он пришёл, убедился, что она жива, что дышит, что улыбается своей фирменной улыбкой. Миссия выполнена. Галочка поставлена, можно идти дальше к следующему вызову, следующему пациенту, следующему кювету. Ей хотелось ответить: «Нет, не всё. Останьтесь ещё на минуту. Расскажите что-нибудь про погоду, про смену, про то, какие у вас глупые кеды для такой работы. Мне всё равно о чём. Мне просто нужно, чтобы кто-то был здесь и не хотел от меня ничего взамен.» Но вместо этого сказала:
[indent] — Спасибо, что пришли. Мне правда лучше. Вы справились с задачей.
[indent] Слова правды, упакованные в привычную обёртку. Ей действительно было лучше. И «лучше» действительно имело отношение к тому, что он пришёл. Просто она не уточнила, какое именно.
Уже у самой двери, немного замешкавшись, мужчина добавил нечто такое, что вызвало в Диане странную реакцию. Четыре слова: Позовите. Как видите, я пришёл. Четыре слова, которые другой человек, чьё имя начиналось с той же буквы, тоже когда-то произносил. «Позови меня, и я приду.» Только его «приду» означало другое, его «приду» обернулось для Дианы: «я приду, и ты больше не сможешь уйти». А Мишино — было простым «я приду» без условий взамен, без мелкого шрифта в конце аннотации. Без двойного дна. Диана хотела ответить, но горло перехватило от непривычности. От того, что кто-то сказал «позовите» и имел в виду именно это. Она молча кивнула. Когда Михаил ушел, Диана откинулась на подушку, аккуратно, придерживая бок, и долго смотрела в потолок. Белый, ровный. Безопасный. В голове, как на карусели, вертелось: «Позовите. Я пришёл». Круг за кругом, пока не стало тепло или привычно — что иногда одно и то же. Какой предлог она могла придумать для следующей встречи? Тогда она подготовится получше.

[indent] На следующий день солнце снова нагло и по-хозяйски било в окна, как будто осень вдруг вспомнила, что ей положено быть золотой, а не серой. Диана сидела в кровати с блокнотом на коленях, левой рукой выводя что-то лёгкое, необязательное — контуры, тени, линии, которые пока не складывались ни во что конкретное, но успокаивали сам процесс. Мила заходила утром, принесла кофе из автомата в холле и, хоть он и был отвратительный и горячий, Диана выпила его с благодарностью, которая, наверное, полагалась напитку получше. Мила говорила о квартире, которую нашла поблизости, о документах, которые нужно оформить, о чём-то практичном и правильном,  а Диана слушала и кивала, и думала о том, как странно устроена жизнь: вчера ты летишь в кювет, а сегодня обсуждаешь аренду.
[indent] Диана давно научилась не вслушиваться в шум, исходивший из коридора, превращая это в белый шум, как в фон, который не требовал внимания. Но этот голос она узнала не ушами, а телом. Спина окаменела первой, за ней стали непослушными пальцы, что сжали карандаш так, что грифель треснул. Потом в диком лихорадочном спазме свело все остальное: горло, грудь, диафрагму. Как будто кто-то разом выключил отопление внутри, и всё, что секунду назад было тёплым и живым, стало ледяным.
[indent] Она услышала голос Макса, приближавшегося к двери в её палату. Низкий и мягкий, обеспокоенный. С той правильной интонацией, которую он надевал как пиджак. Максим Гордон умел быть лучшим человеком в комнате. Это было его суперспособностью, помимо денег, связей и обаятельной внешности. Его точное, калиброванное умение быть именно тем, кого хотят видеть невероятно раздражало. С медсестрой — заботливым партнёром, который спешил к постели больной, с коллегами — обаятельным и надёжным, с её мамой, в тот единственный раз, когда они виделись по видеосвязи, — вежливым и сдержанным. С Дианой — всем тем, чем нужно было быть, чтобы она не ушла.
[indent] Последняя ссора вспыхнула в памяти целиком. Кухня. Вечер. Ужин, который она приготовила специально, надеясь где-то в глубине души всё ещё, что правильная еда на столе смягчит любой разговор. Она даже не сказала «расстаться», оставила ему путь назад, а себе иллюзию того, что можно разобрать стену по кирпичику, не обрушив потолок: «Макс, нам нужно взять перерыв. Мне нужно побыть одной». Макс не терял контроля никогда. Ни жеста, ни вспышки, ни повышенного тона. Он просто сложил руки перед собой, посмотрев на неё прямо, в упор, с лёгкой, почти нежной полуулыбкой: «Ты никуда не денешься от меня, Диана». Он произнёс это так, как произносят очевидные вещи, что небо голубое, что вода мокрая. Факт, не требующий обсуждения. Ты — никуда — не денешься. И подарил ей улыбку, от которой она когда-то таяла, а теперь — замерзала.
[indent]  [indent]  [indent] — Зачем ты здесь, Макс?
[indent]  [indent]  [indent] — Зачем? Я прилетел два часа назад, мне сказали — авария, больница. Я чуть с ума не сошёл. Ты хоть понимаешь, что я пережил?
[indent]  [indent]  [indent] — И что ты пережил?
[indent]  [indent]  [indent] — Не начинай. Не надо вот этого тона. Я примчался сюда, а ты смотришь на меня так, будто я чужой.
[indent]  [indent]  [indent] — Мы расстались, Макс.
[indent]  [indent]  [indent] — Ты попросила перерыв. Перерыв — это не «расстались». Это «я подумаю». Я дал тебе время, я подождал, теперь оно вышло, Диана.
[indent]  [indent]  [indent] — Я не просила тебя ждать.
[indent]  [indent]  [indent] — Макс. Уходи. Пожалуйста.
[indent]  [indent]  [indent] — Нет. Я никуда не уйду. Ты, видимо, забыла, с кем разговариваешь. Мне достаточно одного звонка, Диана. Одного. И твоя  [indent]  [indent]  [indent] виза, твоя работа, твоя уютная маленькая жизнь в этом городе — всё это закончится быстрее, чем ты думаешь. Так что прекращай играть в недотрогу и...
[indent]  [indent]  [indent] — Не подходи ко мне, Максим.

[indent] Перед съемками я люблю использовать свой любимый ритуал: приходить раньше остальных. Мне нужно познакомиться с пространством до того, как то станет съёмочной площадкой, пока оно ещё просто место, необжитое, ничейное, пахнущее утренней сыростью, кофе из термосов, нагретым пластиком софтбоксов. Я сажусь где-нибудь в стороне, поджав под себя ноги, и молчу, впитываю гул, пустоту, первые шорохи, как музыкант, которому нужно услышать тишину зала прежде чем взять первую ноту. Я жду, пока пространство привыкнет ко мне, а я — к нему, пока мы не станем одной температуры, как тело и вода, в которую медленно входишь.
[indent] Сегодня я приехала в половину шестого, когда «Дю Монд» ещё только вытряхивал свои полосатые навесы и Новый Орлеан был мягким, непроснувшимся, ещё не задохнувшимся собственной июльской духотой. Терраса дышала влажным деревом, сахарной пудрой, речной тиной с Миссисипи, по которой неслышно проползали баржи. Гирлянда тёплых лампочек ещё горела, забытая с вечера, ненужная в кислом предрассветном свету, и выглядела растерянно, как актриса, оставшаяся на сцене после финального поклона. Вентиляторы под потолком перегоняли густой, почти осязаемый воздух, в котором, казалось, можно было плыть, и первые голуби уже расхаживали между ножками стульев, деловитые и бесстрашные, как члены съёмочной группы, знающие площадку лучше её работников. Через какое-то время приехал фургон с оборудованием, за ним — осветители, потом — реквизиторы с коробками стеклянной посуды, которую режиссер потребовал вместо керамической. В какой-то момент я замечаю самого Йорк, в льняном пиджаке, с термосом белого чая и сценарием, испещрённым пометками, и площадка начинает обретать форму и цель, как расплавленное стекло в руках стеклодува.
[indent] Я следила за всем этим превращением из своего угла, сидя на плетёном стуле, и чувствовала знакомый зуд предвкушения — тот, что начинается где-то между рёбрами, мелкий, нетерпеливый, похожий на настройку инструмента перед концертом. Я давно перестала удивляться тому, что сценарий менялся, научилась не привязываться к тексту, держать его рыхлым внутри себя, позволяя словам перестраиваться, как рыбам в косяке: общее направление есть, а траектория каждой — дело случая. Это было новым. На подиуме тело знает маршрут заранее, каждый шаг вымерен, каждый поворот отрепетирован до автоматизма. В театре, в Шести персонажах, сцена держала меня, как река берега, и внутри этих берегов можно было плыть как угодно, но русло было надёжным, знакомым. А на съемках у Йорка русла не было. Была интуиция, похожая на лунатизм, — Хьюго шёл с закрытыми глазами и ни разу не споткнулся, и я шла за ним, потому что доверяла этому сомнамбулическому чутью больше, чем чьему-либо здравому смыслу.
[indent] Я наблюдала за Катрин Локвуд так, как мне посоветовал Хьюго, это я делать умела. Наблюдать за людьми на кастингах, в очередях, в зеркалах гримёрок, я всю жизнь разбираю людей на составные: походка, постановка плеч, привычка трогать волосы, частота моргания. Профессиональная деформация модели — видеть чужое тело как конструктор. Но Катрин Локвуд не разбиралась на части. В этом и была проблема. Она всегда была целостной и загадочной. Когда входила в помещение, то заполняла его собой, как вода заполняет форму, без особых усилий, просто потому что так устроена. Катрин трогала пробирки кончиками пальцев, коротко и точно, как пианистка, а потом поднимала голову и смотрела на собеседника — и всё, в комнате больше ничего не оставалось, только этот взгляд серо-зелёных глаз, спокойный, как донная вода. Я видела, как мужчины из съёмочной группы каменели, когда Катрин проходила мимо, как оператор забывал моргнуть, как сам Йорк — неуязвимый, одержимый только своим кино — теплел голосом, произнося «мисс Локвуд», будто это не фамилия, а название фильма, который он ещё не снял.
[indent] Мне предстояло скопировать этот образ для своей Хлои. Было ли это возможно? Вырастить в себе эту гравитацию, это спокойное, ленивое могущество красоты, которая не нуждается в подтверждении. Я знаю про красоту всё и ничего. Знаю, как выглядеть красивой — свет, ракурс, скула, губы, выдох. Знаю, как продать красоту — три секунды, один взгляд в камеру, надень это платье, купи эту жизнь. Но Катрин ничего не продавала. Катрин просто существовала, и от этого существования воздух вокруг неё становился плотнее, теплее, как, должно быть, становится вода вокруг рыбы — живое присутствие, меняющее среду самим фактом того, что оно есть.
[indent] Я закрыла глаза, глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Повторила несколько раз. Сегодня я — Хлоя. Женщина, которая каждое утро приходит в лабораторию, надевает перчатки, берёт пинцет и убивает. Тихо, аккуратно, с научной целесообразностью и без дрожи в пальцах. Малёк за мальком, день за днём, всё лето. И никто не назовёт это убийством, потому что есть табличка, стенд, протокол, есть слово «исследование», покрывающее всё преступление. Я нащупывала в себе эту Хлою, ту, что будет мучиться выбором, продолжая делать свою работу изо дня в день, собирая короткие светлые волосы в хвост, проверяя температуру в аквариумах и надевая очки.
[indent] — О, Челси, привет! — замечаю актрису, которая сегодня разделит со мной множество дублей. — Как настрой? Я никак не могу поймать Йорка, он в воинственном расположении духа и гоняет всех помощников по площадке.

[indent] Всё начинается с колена.
[indent] Не с улыбки, взгляда или голоса, не с того, как он произносит «Джул», будто это имя принадлежит ему, будто он его выдумал, будто до него никто не имел права произносить эти четыре буквы с такой невыносимой, бесстыдной нежностью, — нет, всё начинается с колена и с того невесомого, почти несуществующего прикосновения губ к коже чуть выше него, которое прошивает её насквозь. От точки контакта вверх по бедру, по рёбрам, по позвоночнику, до самого затылка, где что-то горячее и страшное взрывается беззвучным фейерверком, — и Джун не двигается, не дышит, не моргает, потому что если она сейчас сделает хоть что-то, хоть одно движение, хоть один вдох, она выдаст себя, выдаст каждую секунду, которую она провела, репетируя равнодушие перед зеркалом, каждую ночь, которую она пролежала без сна, выстраивая эту крепость из инструкций, протоколов и холодного расчёта, — и крепость рухнет, прямо здесь, в ресторане, под джаз и дождь за окном, у всех на глазах.
[indent] Его пальцы на её ступне — за секунду до этого, когда он ещё делал то, что она сама попросила, — были точными, уверенными, тёплыми, и где-то между третьим и четвёртым кругом его большого пальца по своду её стопы Джун потеряла нить контроля, потому что тело вспомнило раньше, чем разум успел поставить заслонку. Чужие руки. Другие. Давние. Руки, которые держали её не так, не за ступню, а за ладонь, сплетая пальцы в темноте, в тишине, в той жизни, где Джун Саттон ещё не была оружием, ещё не была легендой, ещё была просто девочкой, которой разрешали быть тёплой. Это воспоминание приходит без имени и без лица, только тепло, только запах чистого хлопка и кофе на двоих по утрам, только ощущение, что можно закрыть глаза и не бояться, — и уходит так же быстро, как пришло, оставляя после себя острую, звенящую пустоту, словно нота, которую резко оборвали.
[indent] Джун моргает.
[indent] Возвращается. Здесь — ресторан, джаз, запах его одеколона, дождь за окном, и Адриан Нуар на коленях перед ней, смотрящий снизу вверх с улыбкой человека, который только что выиграл раунд и прекрасно об этом знает. И она думает — быстро, трезво, тем самым холодным голосом внутри, который не замолкает никогда, даже когда всё горит, — что именно это делает его опасным, не деньги, не связи, не Виктор Холт за его спиной, а вот это, его способность касаться так, что забываешь, зачем пришла.
[indent] Это его работа, не так ли? Ей нельзя об этом забывать.
[indent] — Действие, — выбирает Джун, и голос выходит ровным и низким, с бархатным вызовом, который она выверила до миллиметра, хотя внутри всё ещё горит то место чуть выше колена, где были его губы.
Она чуть подаётся вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума, и её светлые, яркие глаза, полные плохо контролируемого огня встречают его взгляд без единого колебания.
[indent] — Удиви меня.

Elias O’Sullivan, не грусти!

Dmitry Chernov, я вот не знаю что это xD